— Прикажите сержанту отпустить мою руку.

— Вам еще вздумается поднять стрельбу в самолете.

— Прикажите отпустить мою руку, — повторил Скиба.

Подполковник пожал плечами и коротко сказал что-то сержанту, державшему руку Михаила с «вальтером», потом поговорил с военными полицейскими.

— Летите, я здесь все устрою. Летите и позабудьте обо всем.

— Есть вещи, которые не забываются,— страдальчески усмехнулся Скиба.

— Уверяю вас, будет лучше, если вы попробуете забыть.

— Хорошо. У нас слишком, мало времени, чтобы договориться.

В самолете, когда они уже летели над морем, сержант сказал Скибе по-английски:

— А здорово вы напугали этого долговязого! И драпал же он!

Михаил не понял сказанного, но по выражению лица сержанта угадал, что тот сказал что-то доброжелательное, и молча улыбнулся американцу.

— О’кей! — довольно пробормотал сержант. —Америка и Россия — о’кей!

Дамы из ЮНРРА обидчиво поджали губы. Полковники угощали Скибу сигаретами, но от разговоров воздерживались. Так и летел он, как бы окутанный смутным облаком, сотканным из разнообразнейших чувств: недоумения, осуждения, скрытого одобрения и откровенно-демонстративного возмущения.

В Париж прилетели на следующее утро. Михаила, по-видимому, ждали, так как сразу перепоручили его опеке французского капитана, в распоряжении которого имелся американский «джип». Михаил пожал руку французу, взглянул на него. Каскетка, шитая золотом, френч с большими накладными карманами, выпуклые медно-желтые пуговицы, перчатки. Офицер выглядел так, будто только что сошел с картинки довоенного журнала, печатавшего фотографии бравых вояк.

Узнав, что Михаил — советский офицер, он обнял его и стал целовать прямо-таки с женской экспансивностью.

— Ах, мосье, мы, французы, как никто, знаем, чего стоят русские!

Усадив Скибу в машину, он засыпал его целым ворохом округлых, как колесики, слов. Слова катились мимо Михаила, непонятные, неизъяснимые: «ля-па-са-са, ля-па-са-сси». Нечего было и думать остановить поток этих слов хоть на миг, чтобы разобраться в их плетении, докопаться до их смысла.

Париж обнимал их отовсюду. Париж ластился, шептал призывно и горячо: «Ты в Париже, не забывай, что ты в Париже, помни, что ты в Париже!» Удивительный город, на целый этаж выше всех остальных виденных Михаилом городов; здесь буквально каждый дом непременно имел мансарду.

— Ах, мосье смотрит на мансарды? Наши мансарды — это инкубаторы гениев.

Кафе на узких и на широких улицах, вечные, как сам Париж, кафе; женщины без чулок, мужчины — без шляп. Робкие цветы весны — пучочки фиалок и тюльпаны — в руках у стройных, тоненьких девушек. Бедность и радость. Это был Париж весны сорок пятого года.

— Ах, мосье, низкий курс франка, низкий курс жизни, традиционно голодные жители Монмартра и Латинского квартала, нетопленные особняки Сен-Жермена, — вы понимаете, мосье?

Да... Если бы этот «мосье» мог разобраться в стремительном потоке этих округленных, умопомрачительно округленных слов!

— Вино по карточкам, — уже по-английски сказал француз.— Вы понимаете — вино по карточкам!!..

Этого Михаил действительно не понимал. Хлеб по карточкам— вполне естественно. Но вино? Разве это столь необходимый продукт?

— Ах, но ведь это одно и то же, поймите! Это все равно как если бы давали по карточкам воду.

— Теперь понял, — улыбнулся Михаил.

Париж потрясал количеством людей, заполнявших улицы. И не только военных, а прежде всего штатских молодых людей, юношей, небрежно одетых, с небрежной походкой, с небрежно торчащими в уголках губ сигаретами. Откуда столько сигарет в голодной на хлеб и табак Европе?

А офицер между тем не умолкал ни на минуту, словно бы сопровождая мысли Михаила, как бы комментируя их.

— Франция всегда умела сочетать новое и старое, умела одновременно увлекаться классиками и пускаться в самые что ни на есть шальные прихоти последнего крика моды. В то время как в солдатских театриках на Монмартре лихо отплясывают голые девицы, в «Комеди Франсэз» идут Корнель, Расин, Мольер. Нам от рождения присущ пиетизм к бессмертным гениям, ибо они делают бессмертным народ, а Францию — великой...

— В Париже все еще продолжаются суды. Скорые суды над коллаборационистами. Расстрелы. Кровь и смерть. Обесценивание, этакая девальвация жизни. Кое-кто спрашивает: «Неужели для этого нужно было побеждать?» Мы отвечаем: «Да, нужно». Покончить с тем, что было, навсегда. Лишив жизни десяток предателей, вернуть вкус к жизни миллионам. Вы видите, мосье, парижан? Они уже веселы, они уже беззаботны, но еще не сбросили с себя равнодушия и отупения, которые нависали над ними во все годы оккупации. Эта походка у наших мужчин, эти небрежные прически у женщин... Это трагично, мосье! Но нация обладает могучей силой. Последний парижский анекдот, мосье, разрешите?