Где же твой хозяин, ветряк? Покинул тебя и поехал за море искать счастья на таинственных островах Индонезии или, может быть, умер, убит врагами, которые топчут сейчас древнюю землю батавов?

Клифтон Честер подполз к ступенькам мельницы, оглянулся, проворно взобрался на нижнюю площадку. Отсюда так хорошо видно вокруг! Однако Честер помнил об осторожности. Он тронул плечом узкую дверь и с радостью и в то же время с легким холодком страха почувствовал, что она по-дается. Дверь заскрипела на ржавых петлях и впустила Клифтона в полутемное помещение, которое было освещено только щелями и четырехугольным люком вверху. Здесь уже давно не пахло мукой — пахло сыростью, травой, что росла внизу, мышами и старыми мешками. Деревянная лестница вела наверх, в люк. Клифтон, не раздумывая, полез по ней. Лестница имела всего восемь перекладин. Клифтон переступил три из них — и голова его оказалась над верхним помостом. Расставив локти, он уцепился за край люка и на всякий случай огляделся. Справа был постав с жерновами и над ними четырехугольный ковш. Слева Клифтон не успел ничего увидеть. Взгляд его уперся в черный глазок немецкого автомата. Клифтон увидел еще сапоги с коротенькими голенищами. Инстинкт самосохранения ослабил, разогнул локти, и Клифтон упал вниз. Он не знал, что там его ждет кое-что пострашнее. Еще когда летел, услышал снизу короткое:

— Хенде хох!

А когда упал на твердый помост и потянулся к карману, где был пистолет, увидел, что из-за столба целится в него еще один немец. Все было рассчитано с сугубо немецкой аккуратностью и точностью. Он попал в ловушку, как глупая мышь.

Верхний немец соскочил на помощь нижнему. Пистолет Клифтона отправился в глубокий солдатский карман.

— Кто такой? Что здесь делаешь?

Вопросы были лишними. Он прятался от немцев. Он имел оружие,— стало быть, вышел не на прогулку по старому каналу. Не дождаться им от него ни слова!

— Отведи его, Альфред,— сказал верхний солдат,— к унтеру Бюрсте. Он распорядится.

— А может, самим? — нижний выразительно чиркнул пальцем себе по шее.

— Нет, так не годится. Ты же слышал: всех задержанных расстреливать по приказу ближайшего командира. Веди! А я останусь здесь. Может, захвачу еще какого-нибудь голландца.

— По-моему, это не голландец,— сказал тот, которого звали Альфредом.

— А кто?

— Видишь, что на нем надето? Это пленный. Наверно, русский. Большевик? — спросил он Клифтона.

Англичанин молчал.

— Не я тебе говорил? — удовлетворенно проговорил солдат.— Такую птицу надо доставить гауптштурмфюреру.

— Далеко же он забрался,— сочувственно проговорил верхний.— Эй ты, рус! Откуда? Москва? Сталинград? Севастополь?

Клифтон усмехнулся: солдат выучил географию далекой восточной страны. Немцы хорошо запомнили города, где им «давали прикурить». Эсэсовец понял его усмешку.

— Ну, ну,— угрожающе буркнул он,— ты не очень! Тут тебе не Сталинград! Группенфюрер фон Кюммель шуток не любит! Веди его, Альфред, к унтеру.

— А может, к капитану?

— Хватит с него и унтера,— ишь усмехается!

— Ну пойдем,— Альфред подтолкнул Клифтона стволом автомата.

Англичанин бросил на него взгляд, полный ненависти. Он перегрыз бы горло этому эсэсовцу! Только подумать: быть так близко от ракеты и попасть в западню! Да еще завести в ловушку отряд. Клифтон был уверен, что Михаил ведет отряд по его следам и что второй эсэсовец с мельницы скосит их всех до одного, а если нет, то прибегут на выстрелы другие — и все погибло.

Они пошли по дну канала. Того самого канала, по которому Честеру хотелось как можно быстрее добраться до проклятых ракет. Слежавшийся ил скрипел под ногами. Вилась мелкая травка. Можно было смотреть только вверх, но там висело тяжелое осеннее небо. Впереди — узкое ущелье канала, мокрые песчаные бугры по берегам, хмурое небо, а позади сопенье эсэсовца, бряканье его автомата, топот сапог и время от времени резкое, тревожное: «Не оглядываться! Вперед! »

Если бы эсэсовец держался хоть немного ближе! Но солдат следил, чтобы между ним и арестованным все время было десятиметровое расстояние — не больше и не меньше.

Когда боец бежит в атаку и видит справа и слева от себя товарищей, слышит клич командира, он не думает о смерти. Но если нелепый случай отдаст тебя в руки врагов и поведут тебя на казнь среди молчанья и безлюдья...

Клифтону Честеру хотелось закричать. Дикий рев рвался из его груди. Английское упрямство боролось в нем с ледяным отчаянием. Он хотел бы задушить себя раньше, чем прорвутся из горла дикие, позорные звуки. Хотел — и не мог...

ЯКОБ ВАН-РООТ

В Амстердаме больше воды, чем земли. Дома омываются там морем, как атоллы в океане. Дети играют не на тротуарах, а на шатких мостках, проложенных над зеленой водой каналов. Каждый амстердамец любит море, как свою душу. Эти люди вручают морю свою жизнь, на тесных кораблях уходят они во все концы земли.

Плавал когда-то за море и рыжеволосый Якоб Ван-Роот. Он вернулся оттуда опаленный солнцем, с потемневшей кожей, вернулся без фортуны в широком кармане матросской куртки и... без ноги. Дома Якоб достаточно быстро убедился, что инвалид — это человек, который был нужен обществу до тех пор, пока он не стал инвалидом. Безногий, он никого не интересовал. Он не знал, что такое пенсия. Несколько лет толкался Якоб в порту, пока наконец не удалось ему открыть маленький киоск, где он торговал марками, иллюстрированными журналами, табаком и трубками. И чем больше смотрел Якоб на изображения чужих стран на марках, чем чаще путешествовал по страницам чужих журналов, вслушивался в непонятные иностранные слова, тем чаще думал о том, что лучшей страной для него остается все-таки его родная Голландия. Голландия мудрого Эразма, гениального Рембрандта и неистового Ван-Гога. Голландия, где реки текут над головами жителей, а города лежат ниже моря, которое нависает над ними, как вечная угроза. Голландия, возникшая из пены морской, как мифическая богиня. Голландия, повернутая лицом к морю, к воде, которая дает ей жизнь, но всегда была ее опаснейшим врагом.