Они снова замолчали, глядя, как море катит пенистые волны, как на отмелях утрачивает свою силу, из грозных волны становятся ласковыми, покорными, игриво подползают по песку к ногам.

— Ты ведь на третьем курсе университета? — вдруг спросил профессор.

— Да, на третьем.

— Вот и отлично. У тебя большое преимущество перед другими студентами: ты можешь не только думать над этими проблемами, но и своими руками воплощать новое в жизнь. Сам знаешь, как это плодотворно, когда теория соединяется с практикой, а в кибернетике это особенно важно. Интересно будет на тебя посмотреть лет этак через десять, кем ты станешь?

— Вы считаете, что из меня что-то путное выйдет?

— Не знаю, станешь ли ты знаменитым ученым, но наладчиком машин ты будешь отменным. Это точно.

Учитель и ученик снова молча смотрели на неутомимую, упорную атаку волн и думали уже не о космической антенне, математике и кибернетике, а об обычном, простом — о своей жизни. Только для Лубенцова эти мысли наполнялись счастьем, еще не вполне осознанным, но уже ясно ощутимым, а для Демида будущее представлялось безнадежно горестным. Не отрываясь, он смотрел, как медленно поворачивается антенна. Заметить это движение почти невозможно, но, если приглядеться к ее тени на песке, можно различить это живое, непрерывное, как течение времени, перемещение. И почему-то на фоне южного неба и этой величественной антенны всплыло воспоминание — распахнутая дверца сейфа и аккуратно сложенные тощие пачки пятерок. И снова с горечью подумалось о Ларисе, захотелось уткнуться в теплый песок…

Нет, плакать он не станет. Эти несколько дней много ему дали: повзрослел, посерьезнел. Слезы остались в детстве.

— Не терзай себя, все будет хорошо, — словно прочитав его мысли, сказал профессор.

— Нет, Александр Николаевич, хорошо мне уже никогда не будет.

Лубенцов ничего не ответил, только посмотрел на него улыбчивыми прозрачно-светлыми глазами.

— Пойдем-ка лучше обедать, друг. В шесть — совещание, потом — в Киев. А там посмотрим, где оно прячется, твое счастье.

В третьем часу ночи профессор высадил Демида на бульваре Ромена Роллана, а сам направился в клинику.

— Простите, гражданин, — сказала дежурная сестра, — в такую позднюю пору мы принимаем только рожениц, а вы, по-моему, к ним не относитесь.

Лубенцов взорвался громким смехом, Сестра испуганно замахала на него руками.

— Тихо! Тихо! Детей разбудите!

И профессор сразу умолк.

…Демид вошел в комнату, зажег свет, распахнул окно. В комнату ворвался свежий ветер, но разве можно его сравнить с тем, степным, настоянным на душистых травах! Достал чистое белье, и запах выстиранного полотна напомнил комнату в доме приезжих… Надел наволочку на подушку, бросил ее на тахту и тогда отчетливо расслышал шорох возле двери. Не постучали, не позвонили, но Демид сердцем почувствовал, что за дверью стоит она, потому что ждал этого, желал, надеялся, сам себе не признаваясь. Бросился к двери, открыл: да, сердце не ошиблось.

Стоит, на лице отчаяние, светло-зеленое платьице в темных пятнах, губы полуоткрыты — от них слегка попахивает вином. Демид взял ее за плечи, ввел в комнату, силой усадил на тахту.

— Что случилось?

Лариса пыталась что-то сказать, но судорога сдавила горло.

Демид принес воды, заставил отпить глоток, с пронзительной жалостью видя, как дрожат ее губы, касаясь белого в розовых цветочках фарфора, как стучат о край чашки зубы.

— Ну, теперь можешь говорить?

— Я его убила. Ты единственный человек, к которому я могу обратиться, кому я верю… Я сейчас пойду в милицию и во всем признаюсь. Но мне нужно… Понимаешь, в эту ужасную минуту рядом должен быть родной человек… Вот я к тебе и пришла.

Такую несчастную, в горе, Ларису он любил еще больше, еще острее. Только, может, не время об этом думать?

— Рассказывай, что произошло. Кого убила?

— Тристана Квитко… А что я могла сделать? Убийство с целью самообороны. Девяносто седьмая или девяносто восьмая статья… три года лишения свободы. И правильно! Он же все-таки человек, хотя и свинья.

— Подожди ты со своими статьями. Как все произошло?

Лариса оглянулась, скользнула взглядом по закрытой двери, провела рукой по волосам, коснулась глаз, щеки, немного успокоилась.

— Позавчера запил отец, — тихо сказала она, — почти год держался, а тут как с цепи сорвался. Убежала из дома… Первую ночь прослонялась в парке, потом приехала домой, мама только руками замахала. Пришла к тебе — заперто.

— Я только что приехал.

— Куда мне деваться? Решила пойти к Тристану. Он все-таки всегда был джентльменом. Принял меня как дорогую гостью, весь стол бутылками уставил, стихи стал читать… Так хорошо было, так приятно чувствовать, что к тебе относятся со вниманием. Я выпила немного вина и уснула на тахте… Устала очень… А проснулась от того, что мне дышать нечем, он навалился на меня… Попробовала закричать… А он мне: «Ларисочка, что тебе терять? Одним больше, одним меньше, какая разница?» Демид, это ужасно. У меня никогда никого не было. Это так мерзко, гадко… И я не раскаиваюсь в том, что сделала. Это дорогая плата, но пьяному хаму владеть собой не позволю…

— А дальше что было?

— Дальше все просто. На крик мой он, конечно, внимания не обратил, а я уже устала сопротивляться… Дотянулась рукой до стола, благо он был рядом с тахтой, схватила бутылку — и по голове. Даже вспомнить страшно… Он свалился с тахты, а я — бежать. Хотела сразу в милицию, потом подумала, может, ты приехал… Одна до милиции я бы не дошла… Теперь легче, ты со мной. Ты меня не бросишь?..

— Никогда. Я люблю тебя больше всего на свете, — сказал Демид.

— Что ты на меня так смотришь? Ведь я же убийца! Но пойми, не могла я иначе, не могла! Позволить всякому хаму…