— Не могу, раскрасавица моя, разрешить свидание с арестованным.

— Почему?

— Свидания разрешает господин полицмейстер. Иди, дорогуша, к нему.

Майя пошла к полицмейстеру прямо домой. Раскормленный, горластый лакей не хотел ее пускать. На шум выбежала горничная, курносая, вертлявая девушка с веселыми глазами.

— Барин велел пропустить, — сказала она.

— А не врешь? — усомнился лакей.

В передней горничная попросила Майю смять пальто, а сама побежала доложить хозяину.

Господин Оленников принял Майю у себя в гостиной. Он один сидел за столом и запивал вином сытный обед. Полицмейстер был приятно удивлен внешностью посетительницы. Перед ним стояла статная красавица, немного растерянная и от этого еще более прекрасная. Оленников был ловелас, не хуже Тюменцева, и знал, что женское лицо красит не только улыбка, но и скорбь. А его нежданная гостья была чем-то глубоко опечалена.

— Какая беда вас ко мне привела? — слегка заплетающимся от вина языком спросил полицмейстер, стараясь придать своему голосу как можно больше участия.

Майя молча протянула ему записку Коршунова.

Оленников, видимо, не ожидавший такого прозаического ответа, не сразу взял бумажку. Он долго искал очки, пока предупредительная горничная не принесла их, и только тогда принял из рук Майи записку, прочитал ее и положил на стол рядом с лужицей вина. Лицо полицмейстера стало пресным, к Майе он потерял всякий интерес.

— Принеси карандаш, — ворчливо сказал он горничной.

Горничная услужливо протянула барину тщательно очиненный карандаш.

Полицмейстер еще раз прочитал записку и что-то написал на уголке.

— Идите к уряднику, — сказал он и отдал Майе записку.

Майя опять побежала в полицейский участок. Семенчик едва поспевал за ней.

Тюменцев привел их в узкий мрачный полутемный коридор, велел подождать, а сам скрылся за черной железной дверью. Только теперь Майя почувствовала, как сильно она устала. За дверью послышался топот. У Майи гулко застучало сердце: сейчас она увидит своего Федора. Только бы не расплакаться.

Дверь открылась. Вместо Федора на пороге стоял урядник.

— Входите, — сказал он и посторонился. — Ну, кому я сказал?

Было похоже, что ее с сыном тоже хотят упрятать за эту железную дверь. Ну и пусть, только бы вместе с Федором. Она переступила одеревеневшими ногами высокий порог, крепко держа за руку сына, и очутилась перед большой решеткой. Глаза Майи привыкли к темноте, и она тут же увидела за решеткой Федора. Он быстро приблизился к решетке, бледный, осунувшийся.

Майя протянула к нему руки и отдернула назад, коснувшись холодного железа.

— Федор, — позвала она и почему-то не услышала своего голоса. — Федор! — еще громче сказала. Ей казалось, что она кричит, только какой-то шум в ушах мешает слышать, а Федор еле разобрал ее шепот. — Сколько же тебя будут держать здесь? — наконец услышала себя Майя.

— По-русски! — крикнул усатый надзиратель. — Разрешается говорить только по-русски.

Семенчик плохо узнавал в этом бородатом человеке в полосатой одежде отца. И только услышав голос Федора, он удивленно протянул:

— Па-апа…

— По-русски! — еще громче рявкнул надзиратель.

— Моя жена не понимает по-русски, — сказал Федор.

— Тогда кончай! Пусть вначале разговаривать научится, потом приходит на свидание. Марш в камеру! — закричал надзиратель на Федора и стал отталкивать его от решетки.

Майя залилась слезами. Федора уже силой волокли от решетки.

— Скажи всем, что инженер Элие [21] провокатор! — по-якутски стал кричать Федор. — Это он выдал нас! Элие! Запомни — Элие!..

Майя не помнила, сама ли она вышла из полицейского участка или ее вывели. Пришла она в себя только дома и дала слезам волю. А наутро обнаружила, что забыла фамилию, которую назвал ей Федор. Как ни билась, никак не могла ее вспомнить.

В партийном комитете не ждали, что так быстро последует арест рабочих, которых выдали за членов стачкома. Всякий провокатор все делает так, чтобы отвести от себя подозрение, и будь бы Коршунов провокатором, он не стал бы выдавать членов стачкома тут же, сразу после заседания, на котором сам присутствовал. Сделал бы он это как-то хитрее, выждав какое-то время.