Вот уже совсем рядом, на бугре, дом старика Иннокентия. Вся усадьба обнесена высокой стеной из плит мерзлого навоза. В стене много бойниц.

«Неплохо укрепились, — подумал Федор. — Такой щит пуля не возьмет, нет…»

Вокруг безмолвие. Над озером стоит густой туман. Отряд, не нарушая тишины, вжимается в сугробы, ждет сигнала к атаке. Руки и ноги, разогретые недавним движением, постепенно застывают. Только сейчас люди почувствовали, что морозец разгулялся не на шутку.

Бегут минуты. Тишина…

Но вот зазолотились верхушки на Кангаласском хребте, заискрился снег на его склонах. А потом и само светило — огромное, яркое — выкатилось из-за Лены. Время, товарищи!

Федор поднял отряд в атаку.

Крепость-усадьба ожила, ощетинилась ружейными стволами. Захлопали выстрелы. Кусочки свинца запели над головами бойцов. Но многие бандиты стреляли из берданок — посланные ими пули даже не долетали до цели.

Во избежание напрасных потерь, Федор приказал отряду залечь и ползком пробираться к большому, наметанному ветром сугробу. Укрывшись за ним, красноармейцы оказались в безопасности.

Федор прорыл в твердом насте отверстие и стал наблюдать за усадьбой. Стреляли оттуда беспрестанно.

По примеру командира бойцы проделали в гребне сугроба дырки, просунув в них винтовки, и теперь отвечали беглым огнем.

А диск солнца все выше поднимался над горизонтом. Холодное свечение его окрашивало снежную целину в багровый цвет.

Федор снова поднял свой отряд в атаку. Он сам первым вскочил на ноги, слышал, как за спиной грянуло «ура».

Упал, сраженный пулей, бегущий рядом с Федором чоновец. Затем еще один, еще…

— Ложись! — крикнул Федор. — Зарыться в снег!

Подполз связной от Строда: Иван Яковлевич приказал окопаться и до вечера носа не показывать.

Когда стемнело, от Строда поступило новое распоряжение: открыть огонь и до полуночи не давать бандитам покоя, а потом притихнуть и ждать — пусть осажденные думают, что красные ушли. На рассвете же отряд чоновцев и милиционеров с криками «ура» откроет по крепости стрельбу, отвлечет на себя белых, а Второй северный в это время атакует крепость.

В полночь перестрелка прекратилась. Наступила томительная тишина. Медленно тянулось время. Казалось, рассвет сегодня запаздывал. Но вот на востоке забрезжило. Наступал новый день.

Наконец, Семенчик услышал по другую сторону крепости многоголосое «ура» и стрельбу.

— Приготовиться! — передал он по цепи команду Строда. — Короткими перебежками вперед… — говорил комиссар вполголоса, сосед едва слышал его.

Отряд побежал по твердому насту. Скрип снега под ногами заглушали выстрелы.

Через навозную стену полетели гранаты. Отряд ворвался в усадьбу. Началась рукопашная. Семенчик подкрался к амбару и забросил гранату в открытую дверь.

Взошло солнце. Бой за усадьбу не утихал. С другой стороны ее атаковали чоновцы и милиционеры. Глухо рвались гранаты.

Из окопа, вырытого посередине двора, выскочили несколько бандитов. И заметались на месте. Один из бандитов юркнул за хотон. Его догнал Семенчик.

— Стой!

Бандит бросил винтовку и, повернувшись лицом к комиссару, поднял руки. Это был Федорка Яковлев.

Семенчик поднял наган. Федорка — он узнал олекминского комиссара — дико, пронзительно завизжал, выбросил вперед грязные руки и лихорадочно замахал ими перед собой, как будто хотел поймать пулю. А потом, ловя открытым ртом воздух, попятился назад.

— Не стреляй! — услышал Семенчик предостерегающий, требовательный голос сзади.

«Не мешайте!» — хотел крикнуть в ответ Семенчик. Он подошел к вислогубому и выстрелил в него в упор, прямо в грудь.

Федорка застыл на мгновенье, рывком повернулся спиной к Семенчику и рухнул на изгаженный скотом снег.

Подбежал запыхавшийся пожилой милиционер. Теперь только комиссар узнал в нем начальника милиции, своего однофамильца. Семенчик знал, что имя у милиционера такое же, как у отца — Федор. Но внешностью он ничем не напоминал Семенчику отца, портрет которого он давно нарисовал в своем воображении по рассказам матери и по смутным воспоминаниям детства. Отец у него был красавец, а у этого на левом веке рубец, от которого один глаз напряженно прищурен.

— Ты что, глухой? — грубовато сказал начальник милиции. — Я же кричал тебе: не стреляй! — Но глядел он не на юношу, а на неподвижное тело вислогубого.