Рут сказала Мари:

— Однажды, когда я была маленькой, я бежала по этому пригорку, не зная, что нужно наклоняться назад, когда бежишь с горки, и нагнулась вперед. Бум! Я упала и ободрала обе коленки.

Мари тревожно посмотрела на крутой спуск.

— Вон там, у подножия пригорка, стояла полицейская машина. Я присела рядом с ней, потирая коленки, и думала, что уже не встану. Тогда полицейский высунул голову из окна машины и сказал: «Девочка, с тобой все в порядке? Могу подвезти тебя домой». «Нет, я в порядке!» — закричала я. Я вскочила на ноги и побежала в гору. Я представляю, что подумала бы мама, если бы увидела подъезжающую к дому полицейскую машину!

Мари заметила, что часто Рут притворяется, будто с ней все в порядке, когда на самом деле все не так. Это было похоже на игру, в которую она играла с окружающим миром, а правда и ложь менялись местами. Вообще Мари нравилось притворяться и играть, но эта игра вызывала в ней не самое приятное чувство, и, что еще хуже, ощущение это было не настоящим. Из-за этого ей казалось, что виновата во всем она. Ведь если ты можешь сделать правдой все, если даже просто хочешь этого, то ты во всем и виноват.

Вскоре они проехали мимо массивного здания с четырьмя тяжелыми колоннами, возвышающимися над рядом широких белых ступенек.

— Это Сайентологическая церковь Христа, — сказала Рут. — Ее основала Мэри Бейкер Эдди. Но тебе туда нельзя, Мари. Церковь не для игрушек. Она для молитв.

Мари хотелось узнать, почему же игрушкам не положено ходить в церковь. Она попыталась представить, что могло происходить за ее стенами. «Отче наш, Матерь Божья, любящие меня…» В церкви тоже так молились? Этот клубок слов в начале — Отче наш, Матерь Божья — всегда запутывали Мари. Так кому же молилась Рут — папе, маме, Богу или всем трем?

Магазин находился прямо за углом. Толстый веселый хозяин не мог не заметить Мари. Он посадил ее на прилавок, восхищаясь ее черной бархатной юбкой и гофрированной белой блузкой, которые сшила для нее мама. Обычно Мари не задумывалась над тем, как смотрятся коричневые ноги из меха, торчащие из-под платьица, но теперь это сочетание вдруг стало ее смущать.

— Красивая малышка, — сказал хозяин Рут. — Настоящая леди.

И радость, и сомнение распирали Мари, ей хотелось выпрыгнуть из своей одежды и предстать перед всеми такой, какая она есть.

В магазине было с дюжину серых ящичков с медными ручками. Открыв один из них, лавочник достал лоснящуюся аккуратную катушку коричневых ниток.

— Вот, держи, — сказал он, поворачиваясь к Рут. — Нет! — неожиданно рявкнул лавочник в сторону входа. — Цветным нет!

Рут оглянулась, а Мари, конечно же, не смогла. Она лишь услышала грохот захлопнувшейся двери и шаги на тротуаре. Рут казалась взволнованной.

— Я не желаю их здесь видеть, — объяснил лавочник все еще не своим голосом. — Но к тебе это не относится, — добавил он в сторону Мари.

Рут хихикнула.

— Она не «цветная», она — медведь!

Мари стало интересно, что же означает слово «цветная» и как выглядят эти «цветные». Раньше она слышала, как мама и папа разговаривают о «цветных». Папа говорил о том, что «цветные» продолжают ходить туда, где их совсем не ждут. Мари подумала о том, что, если это действительно так, она хотела бы с ними встретиться.

На улице она не встретила ни одного человека, который мог бы подойти под это описание. Ее окружали лишь обычные люди. В голову медвежонку стали лезть грустные мысли. Эмоциональный взрыв лавочника явился ее первым соприкосновением с огромным, по сравнению с семьей, миром, где жили запреты и боль. И снова этот мир стал для нее невидим, как только Рут завернула за угол и они опять стали идти мимо деревьев и домов. Неожиданно чувство неудовлетворенности оттого, что она не может вымолвить ни слова, ни просьбы, ни как-то поучаствовать в происходящем, чуть было не свели Мари с ума. Рут шла спереди, что-то мурлыча себе под нос, мечтая о чем-то, будто ничего необычного и не произошло. Щебетали птицы. Солнце светило еще ярче, чем прежде.

Рут пошла домой другой дорогой, через небольшой парк. Когда девочка остановилась полюбоваться нарциссом, вдали, у зеленеющей опушки, Мари увидела молодого калеку, сидящего на деревянном стуле с четырьмя колесами, как у детской коляски. На коленях у него лежало темное одеяло, рядом стояли сиделка и старик, вероятно, отец несчастного. Мари не могла определить точно, был инвалид девушкой или юношей — настолько сгорбленным был калека в своей коляске. Когда отец и сиделка беседовали, глаза несчастного становились шире и дрожали. «Будто ей так жаль, что глаза ее не губы», — сказала Мари про себя. Эти глаза-губы будто хотят что-то сказать. Отец и сиделка тихо засмеялись, а у калеки потекли слюни. И тут Мари почувствовала, как коляску потянуло вперед.

В скором времени они тащились на ту же горку, что и прежде, и Рут начала снова рассказывать свои истории.

— Когда дедушка был еще грудным ребенком, — делилась Рут, — родители везли его в крытой повозке через весь Канзас, как вдруг: индейцы! Отца дедушки убили стрелой.

Мари все так же сидела в коляске лицом в обратную сторону, разглядывая потрескавшийся тротуар, деревья, дома, словно пятившиеся назад.

— Он был еще крохой, — продолжала Рут, — но ему повезло, и он остался жив. Конечно же, его мама не могла позаботиться о детях самостоятельно. Сестры дедушки уехали к родственникам, а дедушку вырастили друзья семьи, северансы [1] . То были времена первопроходцев.