— Здравствуйте, Петро Юхимович...

— Добрыдень. Садитесь, я сейчас...

Перо добежало до края строчки, остановилось, поставило знак вопроса и упало на бумагу.

— Федя!..

Сидели на диване, перепалывали воспоминаниями свои жизненные грядки. Только Марининой грядки не касались... .

— Устал я, — говорил Петро Юхимович. Он уже успокоился, прошли минуты той старческой растроганности, которая и слезу выжимает. — Годы, но никак не хочется, Федя, идти на пенсию. И то все крепился. Думал, похромаю еще года три, да вижу — последний год. Последний год, — повторил, видно, больше себе, чем Федору. — Не успеваю уже за молодыми, за Рубаном. А еще лет пять назад он за мной не успевал.

— А я к вам, Петро Юхимович, и как к начальству. — И, вынув папиросу, Федор рассказал про церковь.

Фамилии Павла он не назвал, обошелся словами «наше начальство», но Петро Юхимович понял. Долго попыхивал дымом — пепел сыпался прямо на брюки (Федор помнил: когда-то он был на редкость аккуратным), — потом погасил папиросу в чернильнице и бросил в пепельницу.

— Не знаю, как с музеем. У нас в районе даже нет. В области — три. Средства для этого нужны.

— Какие там средства! Копейки. Мы миллиарды...

— То — жизнь. Ты не думай, — остановил Федора резкий жест. — Большое строительство совсем заслонило эти мелочи. Особенно от молодых заслонило. Еще мы, деды... А ведь все-таки это — не мелочи. Это слава наша. Долг наш перед предками и школа для потомства. Когда-нибудь пожалеем... Что ж тебе сказать? Позвоню, чтобы не разрушали церковь. Напишу в Киев: для музея разрешение нужно иметь. А средства — средств нет.

— Обойдемся. Только напишите не откладывая. Потому что еще одно учреждение посягает на нее.

— Государственное?

— Отделенное от государства — поп.

Федору почему-то вспомнилась последняя встреча с попом. Они чуть не столкнулись с Зиновием в калитке. Тот был в подряснике, с кадилом. Ходил по хатам.

«Мир дому сему...»

«В доме нет никого». — Федор хотел пройти, но поп остановил его ехидненькой улыбочкой.

«А вы как будто даже испугались!..»

«Вы сейчас при исполнении служебных обязанностей, — отблагодарил такой же улыбкой Федор. — Я же слишком большой грешник. А бояться мне... Приходите, если желание есть, поговорим. Можно здесь, можно в клубе. Диспут проведем». — Дразнил попа, так как знал, что тот не согласится ни на какой диспут.

«Тогда вы приходите к нам. На новоселье».

«А это уже кто скорее...»

— Ну, этого учреждения нечего бояться. Сам же говоришь — отделено от государства.

— Влезет туда, тогда труднее будет.

— Не пускайте. А напишу я сегодня же. Ты погляди, — Петро Юхимович вынул из карманчика часы, — четвертый уже! Пойдем к нам. Вот старуха обрадуется!

— Мне нужно ехать.

— Ты что, и за столом у нас не хочешь посидеть? — У Петра Юхимовича на лице — обида морщинами.

Пришлось идти.

«Гамоглобулин. Хотя бы до ночи успеть!..»

Солнце уже катилось к седым зарослям камыша, когда Федор выгреб за город. Катилось само, а может, его катил ветер. Он бил в камыши, как в тугой парус, переполаскивал в воде кувшинки, упирался в утлый черный Федоров челн, вертел и толкал его назад. Впервые Федор узнал и понял изречение: «Трудно плыть против воды». А ему и против воды и против ветра. Федор греб, придерживаясь чистой воды. Где-то изредка крякала утка, плескалась в колдобине. И снова — тугой шорох камыша, вой ветра в лозняке.

Но вот уставшее солнце скатилось в камыши, и сразу на речку налегла тяжелой грудью ночь. Тревожно зашуршал камыш, рванулся в отчаянье. Скользкая водяная дорожка кидалась то влево, то вправо. Федор то и дело отпихивался веслами от берега. «Зачем напросился доставить лекарство? Его бы, конечно, привезли подводой, — долбила мозг неотступная мысль. — Это для нее... Нет, неправда! Вчера еще пообещал Василю, что завтра они получат лекарство. Василь не спит, ждет. И Марина, наверное. Все ждут лекарство, и он должен привезти его!»

Федор бил и бил веслом в сильную грудь воды, рвался через кушир [3] , через кувшинки. Твердые водянки вскочили на ладонях, жгли огнем. Порой Федору казалось, что это не водянки, а кто-то всыпал ему в ладони тлеющие угольки.

Опасаясь, чтобы вода не просочилась в ранец, в котором лежали коробки с гамоглобулином, закутал его в пиджак и пристроил в сено под ноги.

Когда-то он думал, что у него сильные руки. А теперь они деревенеют, падают книзу неживыми палками.