Ни одно окно не светилось в безмолвной сакле; Адам питался всухомятку, огня в очаге не зажигал, ужина не готовил. Со дня рождения сельский парикмахер ни разу не побывал в городе, не пришлось, но жадно расспрашивал о городе других. Больше всего восхищало Адама, что там не надо ничего готовить дома, что можно пойти, заплатить и съесть, что хочешь, — молочный суп, лапшу с курицей, а еще лучше суп из фасоли, а на второе добрый кусок мяса, поджаренный на углях, или плов из чечевицы. Право, это почти райская жизнь! Как хотелось Адаму поселиться там, где есть харчевня, где есть гостиница, где есть клуб и каждый вечер (даже, говорят, и днем!) показывают кинокартины. Вот только переселяться одному не хотелось, да и боязно, да и трудно расставаться с односельчанами: плохие они или хорошие, но Адам к ним привык и только сердится, что упрямые шубурумцы не желают спуститься к берегу моря со своих голых скал. Как всегда, Адам пораньше лег спать, чтоб поскорее забыть одиночество, развлечься сладкими мечтами и добрыми снами, в которых жадно целовал и девушек и вдовушек; целовал — и был счастлив! От этого счастья пробудил Адама стук в ворота. Сначала он думал, что и стук ему снится, но стучали уж слишком упорно и громко: так во сне не стучатся. Сонный, теплый, пошатываясь спросонья, Адам кое-как оделся и в шлепанцах поспешил к воротам; шел, и ему чудилось, что он не Адам, а герой народной сказки Палдакуч, к которому вот так же постучали ночью, а когда Палдакуч открыл, у ворот стояла черноглазая, чернокосая красавица и говорила: «Ты звал меня во сне, вот я пришла!»

Наконец, заскрипев, отворились ворота, и парикмахер узнал поздних гостей. Недоумевая, пригласил в саклю. Когда засветилась керосиновая лампа, глазам пришельцев предстала комната, в которой все было неприбрано, разбросано, неопрятно; не сразу удалось найти места, где можно было сидеть.

Перебивая друг друга, размахивая руками, мулла и могильщик стали объяснять Адаму, что от него требуется. Вскоре у горбуна голова пошла кругом: неискушенный в тонкостях шариата, полусонный, он совсем растерялся; сперва пытался расспрашивать, но чем больше объясняли, тем меньше понимал и, наконец, почел за благо просто соглашаться со всем, что говорили эти почтенные люди. И когда его спросили: «Ну, как?» — он промолвил, солидно кивнув: «Все ясно!»

На всякий случай Шахназар и Хажи-Бекир еще несколько раз повторили все сначала, а затем мулла приступил к обряду бракосочетания. Он посадил рядом невзрачного Адама и статную Хеву — совсем так же, как два года назад посадил рядом Хеву и Хажи-Бекира.

— Как тебя звать? — спросил мулла, остановив бег четок в руке.

— Ты что, смеешься надо мной, что ли?! — вознегодовала Хева. — Ты что, не знаешь, как меня звать? Да я же сегодня кормила тебя хинкалом…

При воспоминании о хинкале у могильщика возобновились боли в глотке; он сморщился и плюнул: слюна была горькой. Шахназар недовольно покачал головой, и возмущенная Хева хлопнула в ладоши.

— Вахарай! И не стыдно, такой большой человек, и так врет… — Она повернулась к Адаму. — Понимаешь, он отрицает, что я угощала его хинкалом…

— Я не отрицаю, — возразил Шахназар. — Прошу не перебивать и отвечать, когда я спрашиваю. Так нужно.

— Отвечай, когда говорят! — вставил и Хажи-Бекир.

— А ты не приказывай, ты мне не муж! — перебила Хева, сама удивляясь своей дерзости; впрочем, она все еще чувствовала себя незаслуженно обиженной.

Мулла не дал Хажи-Бекиру возразить ни слова, еще раз объяснил, что совершается религиозный обряд и надлежит совершать его чинно и благолепно.

— Итак, как тебя звать, женщина?

— Хевой зовут меня. Хе-вой!

— Ты согласна стать женой этого человека, что смиренно сидит рядом с тобой?

Мулла показал на Адама, который смотрел на Хеву о жадным любопытством, не в силах отвести глаз.

— Нет! — сказала Хева.

— Не говори так, дочь моя… Время дорого каждому! — как мог мягче сказал Шахназар.

— Скажи, хорошая, «да»! — пролепетал Адам.

— Ну, да!

— Будешь ли ты, дочь моя, любить этого человека до той поры, когда смерть разлучит вас? — снова вопросил мулла.

— Что ты говоришь? — встрепенулся Хажи-Бекир. — Как так?! Завтра она должна вернуться…

— Да не мешай ты… Так надо! Ну, отвечай, дочь моя!

— Нет. То есть да…

Уже и Хева устала от всей этой канители.

— Хорошо, дочь моя! А тебя как звать? — обратился мулла к парикмахеру.

— Что? — Горбун не сразу понял, что обращаются к нему.

— Как звать, спрашиваю.

— Меня?

— Конечно же, не меня, раз я спрашиваю.

— Меня же каждая собака знает…

— Имя, имя твое!

— Адам. Но так меня никто не называет.

— Не о том речь. Согласен ты стать мужем этой женщины, что сидит рядом с тобой, покорно склонив голову?

— Еще бы!

— Ты будешь любить ее до той поры, когда смерть разлучит вас?

— Да. Готов любить и после смерти.

— В таком случае пророк согласен, чтобы вы были мужем и женой! — возгласил мулла.

— О, благодарение тебе, пророк! — Адам воздел руки к пыльному потолку.

Шахназар пробормотал молитву и добавил, обращаясь к Хеве:

— Ты уйдешь от него, как только он скажет те слова, что сегодня произнес твой бывший муж. Поняла?

— Поняла, — покорно отозвалась Хева.

— Ну, дело сделано — вассалам-вакалам! Мне пора в дорогу, а тебе, Хажи-Бекир, домой.

— Да, да! — сказал Хажи-Бекир и встал. Улыбнулся горбуну, похлопал по плечу и сказал: — Ну, Адам, смотри! — И погрозил пальцем.

— Хажи-Бекир, дорогой, не беспокойся: век не забуду твоей доброты. Спасибо, что сдержал слово. Ты настоящий мужчина!