Шрифт:
— Ну, пошли! — Мухтар легко сбежал с крыльца, схватил кирку и пошел впереди. Возбужденно гомоня, следом повалила толпа шубурумцев. Прошумели — и все стихло.
И стало слышно, как чирикают воробьи.
Только Чамсулла остался дежурить в сельсовете, да Раджаб Одноглазый сослался на неотложные дела и ушел на колхозный склад. Остались, конечно, доярки на ферме и все, кому положено быть при скотине да птице…
МОГИЛЬЩИКА УЛИЧАЮТ В УБИЙСТВЕ
Чамсулла знал, когда выбирали парторгом, что тяжелая работа свалится на его плечи, особенно здесь, в Шубуруме. И пытался отвести свою кандидатуру, говорил, что и так много забот в сельском магазине да еще дома: ведь он отец семи дочерей, что шубурумцы считают просто несчастьем. И все-таки его оставили в списке и выбрали. Но тогда Чамсулла и представить не мог, что в ауле произойдут такие события: исчезновение парикмахера, разговоры о снежном человеке, убийстве, а тут еще обвалы, оползни, лавины; прервана связь с остальным миром; в магазине иссякают товары самые желанные, самые необходимые шубурумцам: табак, керосин, спички, сахар… Соль, кажется, еще есть… Чамсулла чувствовал себя, как тот юноша, который похвастался, будто умеет лихо скакать на коне, и вдруг видит, что ему подводят коня и предлагают участвовать в скачках. Забот теперь у парторга — хоть ночами не спи.
Озабоченный Чамсулла хмурится и ходит взад-вперед по кабинету председателя сельсовета: не знает, как начать разговор. А на скамье у входной двери под самым плакатом, на котором смеющаяся женщина тащит корзину с мандаринами, яблоками, виноградом, гранатами — словом, всем, что никогда не росло и не растет в Шубуруме, — под самым этим веселым изображением сидит удрученный Хажи-Бекир и мнет папаху грубыми руками каменотеса.
— Ну что ж, Чамсулла, говори, коли вызвал… — произносит наконец могильщик, не выдержав ожидания. — Я и сам собирался сюда прийти…
— Зачем?
— Хотел поговорить с вами: с тобой, с Мухтаром…
— Поговорить? О чем же?
— Хотел попросить, чтоб вы заступились. Я готов зарегистрироваться с Хевой в сельсовете…
— Но я слышал, она отказалась от тебя.
— Не говори так, парторг! Ты же знаешь: для мужчины это позор, если уходит жена. Не она отреклась, я отрекся. Я!
— А тогда на что же ты жалуешься?
— Жалею теперь. Раскаялся… Да ведь все же знают, что Хева моя жена.
— А ты говорил с ней?
— С Хевой? Да, говорил.
— И что?
— Без толку. Твердит одно: не я, говорит, установила такие глупые порядки, а вы, мужчины. Уйду, говорит, из этой сакли, когда Адам скажет те самые слова… А я ей говорю: нет же, нет Адама! Как же, говорю, быть?
— А она что? — спрашивает Чамсулла и садится за председательский стол; он доволен, что разговор сам собой приблизился к цели…
— Даже повторять не хочется…
— А все-таки?
— А может, говорит, ты его убил!
— Да-а, обвинение серьезное… В самом деле, Хажи-Бекир, давай подумаем: где может быть Адам? А?
— Откуда мне знать?! Знал бы, на руках притащил бы сюда.
— Когда ты видел Адама в последний раз?
— В тот день, когда погрозился его убить.
— Ты хотел убить Адама?
— Да.
— А может быть, ты случайно… его?
— Нет, нет, парторг, не убивал я его! — сверкнул глазами Хажи-Бекир. — Тогда не догнал, а потом не видел.
— Значит, не убивал?
— Не убивал.
— Где же он тогда?
— Не знаю! — тяжело вздохнул сельский могильщик и пожал плечами.
— Гм, да. Понимаешь, Хажи-Бекир, все против тебя. Вон в ауле уже поговаривают, что ты похоронил Адама в одной из могил, которые готовишь заранее к зиме, чтоб потом не долбить мерзлую землю. Слышал, а?
— Слышал. А только неправда это. Злое вранье.
Чамсулла в задумчивости потер щетинистый подбородок. Да, после исчезновения добродушного Адама, сельского парикмахера, многие в ауле ходили небритыми. Взял было Чамсулла телефонную трубку, но вспомнил, что связь прервана, и положил обратно. Закурил. Наступила напряженная тишина.
— А может, его похитил этот самый… каптар? — хрипло произнес могильщик, не выдержав тишины.
— И ты хочешь, чтоб я поверил в эту сказку? — прищурился Чамсулла.
— Да ведь в газетах пишут о снежном человеке…
— Гм, да! Что будем делать, Хажи-Бекир?
— Об одном прошу: заставьте Хеву вернуться.
— Постой, ты о чем?!
— Как о чем? Прошу вернуть Хеву.
— Хева жива и здорова. И никуда не денется. Я спрашиваю тебя: где Адам?
— Не знаю.
— Значит, ты не убивал его?