— Я?

— Конечно! А разве нет?

Если даже и допустить, что была в моей голове какая-нибудь любовь к Салтанат, то балхарскими кувшинами ее напрочь выбили. Но сейчас я чувствовал себя слишком слабым, чтобы выяснять отношения.

— Скажи, Салтанат, неужели у вас всегда так отмечается обжиг изделий?

— Не всегда, но…

И тут я понял, почему балхарская керамика пользуется таким спросом: видимо, кувшин, прошедший через обжиг и добравшийся до покупателей, миновав чью-то голову, — и впрямь большая редкость. Но что же будет со мною? Ведь еще несколько печей ждали того, что из них извлекут готовую продукцию! Нет, задерживаться в этом ауле не следует. Хорошо бы прихватить какой-нибудь трофей и смыться.

— А что, вчерашний кувшин в форме лебедя уцелел?

— Нет, как раз он-то тебя и добил. А что?

— Хотелось бы, глядя на него, вспоминать ваш аул. Мне ведь пора уходить!

— Как уходить? Куда? Я тебя не отпущу!

— Почему не отпустишь?

— Да ты же в драке во все горло орал, что любишь меня, что никому даже танцевать со мной не позволишь! Весь аул теперь знает, что ты мой жених!..

Тут силы окончательно оставили меня, и я канул в темную бездну беспамятства.

Очнувшись на следующий день, когда солнце уже было довольно высоко, я увидел в комнате на табуретках трех мужчин. Один из них, усатый, в галифе и с портфелем на коленях, первый заметил, что я открыл глаза.

— Эй, Салтанат! Он ожил, давайте приступим.

— Я готова! — раздался голос Салтанат, и она вошла в комнату.

Сначала я не узнал ее в прекрасном легком платье городского покроя. Да и эти-то трое уставились на Салтанат, так она была хороша — помолодевшая, высокая, стройная, с лицом, выражавшим нетерпеливую радость.

Усатый даже облизнул губы, провел пальцем по усам и выдавил из себя нечто похожее на блеяние овцы. Второй мужчина сказал просто «Да!», а третий воскликнул: «Вах! Неужели это моя внучка Салтанат?»

Я понял, что это был дед моей хозяйки, которого, вероятно, вызвали с пастбища в аул. Но зачем?..

— Да, сам Камалул Башир [11] пал бы перед ней на колени, — словно продолжая давно начатый разговор, сказал усатый и стал доставать из портфеля какие-то бумаги, — Но что скажет жених? Время дорого, давайте приступим.

— К чему приступим? — Я вскочил с постели.

— К тому, дорогой наш кунак, с чего жених и невеста становятся законными мужем и женой. Я секретарь сельского Совета, этот почтенный человек — дедушка Салтанат. Вот свидетель, невеста здесь, жених — тоже. Словом, и закон и любовь — все на своем посту.

На этот раз падать в обморок я просто не имел права, даже обдумать положение — и то времени не было. Решение пришло мгновенно: я скорчился, схватился за живот и выскочил во двор. Понимая, что из окна за мною наблюдают, я направился прямо в кабинку, примыкавшую к стене, не мешкая и без особого труда выдавил стекло в оконце и через мгновение оказался на улице. Нечего было и думать о своих хурджинах. Я бросился бежать, быстрые ноги мигом донесли меня до лужайки у гончарных печей. Там взгляд мой упал на чей-то мешок из паласа, я схватил его, сунул внутрь сосуд, ничем, правда, не примечательный — просто чтоб не идти с пустыми руками, — и помчался в сторону шоссе. У обочины я начал голосовать — пусть хоть техника поможет мне избежать преследования! Но едва я вскочил в кабину остановившегося грузовика, как сверху на тропе послышались крики.

Шофер настороженно взглянул на меня:

— Не за тобой ли гонятся?

— Голова страшно болит, — уклонился я от ответа.

— Может, ты обворовал кого?

— Не надо бы мне вчера пить лишнего, — продолжал я, как глухой.

— С чего же ты убегаешь?

— В жаркую погоду особенно вредно пить много.

— А может, ты убил кого?

Тут я не выдержал:

— Если ты сейчас же не тронешься, считай, что это ты убил! И не кого-то, а меня!

— Да! И лучше я убью тебя, — отвечал шофер, выключая двигатель, — чем помогу убийце бежать.

— Да не убивал я никого! — взмолился я. — Я же комсомолец! Понимаешь ты, комсомолец!

— Ну, если комсомолец… — как-то неуверенно протянул шофер, включил мотор и рванул с места.

Только через несколько километров смог я вздохнуть спокойно и про себя порадовался, что слово «комсомолец» обладает такой чудодейственной силой.

Рассказывают, что остановил однажды старик на горной дороге «Волгу».

— Да знаешь ли ты, чья это машина? — спросил шофер.

— Не знаю, — отвечал старик, устраиваясь поудобнее на мягком сиденье.

— Это машина самого министра. Выходи!

— Но, но. Не кричи так. Ты ведь не знаешь еще, кто я такой.

— А кто же ты такой? — спросил шофер, насторожившись.

— Я дед.

— Ну, это я вижу.

— А внук мой комсомолец! Так что ты не слишком-то!.. Министр подождет, а меня довези.

И подействовало…

Шофер мой хотел высадить меня в Кумухе, но я опасался, что сюда могут позвонить по телефону из Балхара, и потому уговорил его довезти меня почти до самого Вачинского перевала. Здесь я рассчитался с ним, как говорится, по-мусульмански: пожелал ему и его жене дюжину сыновей и всем им доброго здоровья. Возможно, он предпочел бы, чтобы в моей по-дружески протянутой руке оказалась рублевка, но, увы, у меня не было ни копейки, а, как говорится, если у человека нет шаровар, — их с него и семерым не стащить.