Выдыхаю.

И только потом замечаю, что Олег как-то странно кривит губы. Как будто ему очень хочется смеяться. На всякий случай осматриваюсь. Трогаю себя за лицо. Снова осматриваюсь. А потом до меня доходит, что я сижу за столом по старой привычке: с ногами, подогнув одну под задницу, а вторую согнув в колене. Мама меня за это всегда ругала, и со временем я научилась контролировать привычку хотя бы в гостях. Но дом — это моя святая святых. Где еще расслабиться, если не в стенах, которые не пропускают недовольные взгляды?

— Нет, Пуговица, сиди так! — Олег все-таки смеется и энергично машет, чтобы не шевелилась. — Я люблю пятки чесать, когда никто не видит. Закидываю ногу на колено и начинаю сам себе чесать пятки.

— Это же щекотно…

— К счастью, — он кладет в рот мясо, — у меня нет абсолютно никакой реакции на щекотку.

Я помню, что в детстве он частенько изображал «уставшего коня» и падал на спину, делая вид, что больше не сделает ни шагу. И никакими щекотками его и правда было не поднять.

Мне хочется попробовать еще раз.

Желание зудит в обеих ладонях, и я мигом прячу их под стол.

Будет не очень умно опрокидывать его на спину и пытаться провести пальцами по ребрам.

Но стоит об этом подумать — и голова начинает приятно кружиться. Как будто меня посадили на самую медленную в мире карусель и дали вдоволь накататься, прежде чем вернули обратно на землю.

Может, все те слова и говорил алкоголь, и я скорее откушу себе язык, чем повторю их снова, но я ведь на самом деле думаю, что он самый красивый мужчина из всех, кого я знаю. И загорелые, покрытые жесткими мужскими волосками руки примагничивают взгляд абсолютно против моей воли.

— Ви, может, покажешь мне картину? — слышу его вопрос и с неохотой отворачиваюсь.

Мужчина даже в сорок два может быть безумно красив. Ухожен. Сексуален.

Настолько… умиротворен в собственной самодостаточности, что ему не нужно прыгать, словно мартышка, пытаясь обскакать «молодняк».

— Пойдем, — отрываюсь от своих разбушевавшихся очень недетских мыслей, промокаю губы салфеткой и веду за собой в ту часть огромной квартиры, которую оборудовала под студию.

С того дня, как Олег появился в моей жизни и превратил ее в какой-то оживший сон, мне хотелось сделать что-то для него. Не чтобы отблагодарить, а просто… Ну, наверное, чтобы он знал, что я ценю все, что он сделал.

Но как можно сказать «спасибо» мужчине, у которого есть все, даже, наверняка, уже зарезервирован свой собственный внушительный кусочек земли на Луне и на Марсе, на случай, если начнется апокалипсис и нас всех ждет глобальное переселение.

Покупать ему что-то за его же деньги? У меня сводило зубы от нелогичности и неправильности этой ситуации. Тем более, что я до сих пор толком не пользовалась ни одной из его карт. Просто стала чуть более свободно использовать собственные накопления.

А потом, после того благотворительного вечера, когда вернулась домой злая на собственный язык, потянулась к холсту и краскам. Потому что именно рисование всегда было для меня единственным способом привести мысли в порядок и вернуть правильный тон внутреннему настрою.

Штрих за штрихом, росчерки, неаккуратные мазки.

Я выплескивала все, что было внутри: раздражение, невысказанные чувства, желание вернуться в прошлое и все исправить. И, конечно, Олега. Который продолжал занимать все мои мысли, превращаясь в почти навязчивую идею.

А когда закончила и отошла, что посмотреть, что получилось…

Я поняла, что эта вещь должна принадлежать ему. Даже если он — скорее всего — не поймет ни ее смысла, ни глубины.

Меня немного потряхивает от волнения, когда останавливаюсь перед накрытым измятым полотном мольбертом. Олег стоит у меня за спиной и я, не знаю как, но чувствую его улыбку. Как будто он подбадривает, говорит: «Давай уже, трусиха!»

А вдруг ему не понравится?

Я потихоньку тяну полотно вниз, сантиметр за сантиметром обнажая рисунок.

И вдруг чувствую себя словно обнаженной, потому что в странном нагромождении мазков и хаоса росчерков, как будто весь мой вопль о том, что Олег для меня — не просто друг отца.

Он для меня… особенный. Кто-то, рядом с кем тепло, надежно и… горячо до одури.

Он ведь увидит все это.

Господи, чем только думала!

Бросаюсь к картине, пытаюсь, как маленькая, прикрыть ее спиной, смущенно тарахтя, что это просто ничего не стоящая мазня, и обозвать ее подарком было слишком смело. Олег предпринимает несколько попыток заглянуть мне за плечо, а потом просто берет меня за плечи и потихоньку, осторожно, но настойчиво, отодвигает в сторону.