Давен подошёл к сыну, взлохматил светлые его волосы и, взяв за руку, повёл к выходу. Томми на мгновение застыл на пороге, зная, что больше никогда не увидит Криса. В воздухе, посреди пыли и смога, вдруг разлился аромат свежей и влажной земли.

— И я тебя тоже любил, — одними губами прошептал Томми, выходя из пещеры.

Эйрин пошатнулась и, почувствовав, как её руку сжала ладонь матери, прикрыла глаза. Жрицы уже окружили алтарь и приготовились к ритуалу. К ритуалу, от которого отказывались до последнего. Теперь Эйрин и сама не была уверена, правильно ли поступает.

— Я рядом. — Венди сильнее сжала ладонь дочери. Теперь, когда ей наконец-то представился случай поддержать Эйрин, она не собиралась отступать. Столько лет они упустили, столько лет, которые уже не вернёшь.

— Да, мам.

Эйрин сцепила зубы, пытаясь подавить нахлынувшую тошноту. Её бросало то в жар, то в холод, тонкая кожа покрывалась мурашками, а перед глазами вместо стен пещеры и лиц жриц — плыли разноцветные пятна, сливаясь в одно большое, огромное пятно. Пятно, принимающее очертания любимого лица. Лица Криса. Эйрин всхлипнула.

— Девочка, — Мэрит с жалостью взглянула на неё и тут же отвела взгляд, — мёртвые не любят, когда по ним плачут, уж тебе ли об этом не знать?

— Да, не любят.

Эйрин утёрла тыльной стороной ладони щёки и глубоко вздохнула — не время лить слёзы. Пора было начинать. Круг семи, состоящий нынче из четырёх женщин, не хотел совершать ритуал над тем, кто был повинен в смертях стольких ведьм. И то, что Эйрин теперь стала пятой, заняв место Тиры — мало что решало. «Ильва ушла и не вернулась. Из-за него», — тоном, не терпящим возражений, отвечала Вигдис. «Спасёт ли ритуал того, кто отказался от корней своих?» — вторила её Марна. И только Венди и Мэрит сочувственно смотрели на неё, готовясь выполнять свой долг перед тем, кто его от них не требовал. И вот теперь, когда круг снова собрался пред алтарём, Эйрин нужно было вспомнить о том, кем она являлась.

Марна, дождавшись, пока Эйрин кивнёт головой, запела свою песнь. Для каждого из ведьм она была своя и никогда не повторялась. Эйрин шумно вдохнула, почувствовав, как грудь пронзают маленькие острые молнии, и жадно прислушалась к словам.

Птица падает камнем замертво

Там, где тень от тебя легла.

Ты мог жизнь приносить и радовать,

За тобою же шла беда.

Силу ты искосил играючи,

Землю предков предал пыли.

Но простят тебя боги, мальчик мой.

Путь очистит огонь любви.

Эйрин взяла в руку масло и, омывая им тело сына, присоединилась к строкам, завершающим обряд.

Там, куда не ступала никогда нога человека — быть тебе дома.

Там, где небо целуется со скалой — быть тебе дома.

Там, где ныне живые и падшие встречаются на рассвете — быть тебе дома.

Да откроет Хелингард тебе свои двери.

Да внемлет он нашим словам.

Клянёмся, что память о тебе развеется с первым порывом ветра, возносящим прах к вратам Хелингарда.

Эйрин в последний раз взглянула на лицо сына, надеясь увидеть, как дрогнут веки, приоткрывая ледяную синеву глаз… Но лицо его оставалось неподвижно. Она провела ладонью по белоснежным волосам и прикоснулась губами ко лбу, не в силах отпустить сына. Раньше эта традиция казалась ей красивой — умирающего сжигали под ритуальные песни, а потом семь ночей её народ праздновал вместе с тем, перед кем открывались врата в Хелингард. Никто не оплакивал умерших, полагая, что они обрели свободу от земных уз и приблизились к богам. Но сейчас ей отчего-то не хотелось ни петь, ни плясать под свет факелов, отпуская того, кто был ей дороже жизни.

— Рина, — мать аккуратно потянула её за рукав, привлекая внимание, — пора.

Мэрит подошла с другой стороны и взяла её под руку, провожая к маленькой закрытой пещере, куда должны были позже перенести тело Криса. Пещера была усыпана сухими ветками, которые Отчуждённые уже успели принести с поверхности. В середине стоял камень, подобный алтарю — широкий и плоский, способный вместить любое тело, готовое к путешествию к вратам Хелингарда. По краям пещеры горели факелы, освещая последнее земное убежище мёртвых.

Эйрин поёжилась, обхватывая озябшими руками плечи. К ней подошли Давен и Томми — те, кто не входил в круг семи, не должны присутствовать на ритуале омовения. Теперь же и они могли проститься с Крисом. Мужчины встали рядом.

— Держись, стрекоза. Я с тобой, — на ушко прошептал ей Давен, привлекая к себе Эйрин за талию.

— Ему там будет хорошо, мамочка, — Томми прижался головой к материнской груди и тяжело вздохнул, стараясь не заплакать. Он сильный. Ему нужно быть сильным, чтобы маме не пришлось переживать ещё и из-за него.