Может, стоит спросить разрешения поцеловать ее?

Нет. Плохая идея.

В случае с Аддамс спросить о чем-то значит автоматически получить отказ.

Она ведь все ещё здесь, верно?

А другого шанса может не представиться.

Разом решившись, он склоняется и целует ее. Чисто физически все это максимально неловко — Уэнсдэй не поднимает головы ему навстречу, и Ксавье приходится согнуться так, что шея мгновенно затекает. Губы Аддамс остаются сомкнутыми, он пытается приоткрыть их языком, но тщетно. Но ему достаточно и того, что она позволяет себя целовать и даже закрывает глаза, очевидно, концентрируясь на новых ощущениях. У Ксавье снова кружится голова, словно аромат ее кожи увеличивает градус в крови до максимально допустимого. Он прижимает Уэнсдэй к стене своим телом, движение выходит слишком резким, и она ударяется плечом о выступающий камень. Ксавье разрывает поцелуй и чуть отстраняется, внимательно наблюдая за малейшими изменениями ее мимики. Умело подведённые глаза слегка сужаются, глядя на него с… интересом? Впрочем, он не питает ложных надежд — это не интерес юной девушки, только что познавшей первый поцелуй, это скорее интерес патологоанатома, обнаружившего, что считавшееся мёртвым таковым не является.

— Извини, — на всякий случай произносит Ксавье, которому становится неуютно под ее тяжелым взором.

— Почему ты остановился?

Уже который раз за этот бесконечный день у него вышибает воздух из лёгких.

— Я… думал… Ну я решил, что тебе не очень понравилось.

— Это оказалось чуть лучше, чем я ожидала.

На этот раз склоняться в три погибели не приходится — они тянутся друг к другу одновременно, Уэнсдэй приподнимается на цыпочки, и их губы вновь встречаются. Она все также не целует Ксавье в ответ, но предоставляет относительную свободу действий, немного приоткрывая рот. Желание обладания накрывает его с головой, он больше не может быть нежным — прикусывает ее нижнюю губу, сильнее стискивает тонкую талию, опускается поцелуями на шею, оставляя дорожку из мелких укусов от ключиц до мочки уха. Вжимает в стену с таким рвением, что ей наверняка становится больно. Руки Ксавье скользят выше, но коснуться груди даже через ткань платья он не осмеливается, зато с удовольствием чувствует, как ускоряется ее сердцебиение. У неё обычное живое сердце, оно качает обычную теплую кровь, и оно остро реагирует на его близость, а значит и ей не чуждо ничто человеческое.

Ксавье почти готов рискнуть и двинуться дальше, но тут сквозь дурман возбуждения доносятся крики и топот. Титаническим усилием воли он заставляет себя отстраниться от Уэнсдэй и повернуть голову в сторону приоткрытых дверей.

Буйства белого цвета там больше не существует, лишь только кроваво-алая вакханалия.

— Что за чертовщина? — Ксавье прищуривается, искренне не понимая, что происходит.

— Небеса разверзнутся, грянет страшный гром, и кровавый град устелит землю, — мрачно цитирует Аддамс. Ксавье не знает, откуда это, но готов биться об заклад, что подобную жуть ей читали в детстве вместо сказок. Она высвобождается из объятий и быстрым шагом направляется в некогда белый зал. — Идём, я хочу взглянуть.

— Что? Тебе не кажется, что это не лучшее решение? — ему совсем не хочется пачкаться в свиной крови, но Уэнсдэй даже не оборачивается, и Ксавье ничего не остаётся, кроме как покорно последовать за ней.

Можно не сомневаться — однажды таким образом она затащит его прямиком в Ад.

Комментарий к Часть 3

Кстати, парфюм, о котором говорится в фике, существует на самом деле - Byredo Tobacco Mandarin. Если вдруг кому любопытно)

Как всегда с нетерпением жду вашего мнения!)

========== Часть 4 ==========

Комментарий к Часть 4

Писалось под Muse - Resistance, оттуда и эпиграф.

Прежние части описывали события канона, теперь настало время разбавить это так называемой пропущенной сценой. Приятного чтения!

I could be wrong, could be wrong

To let our hearts ignite

It could be wrong, could be wrong

Are we digging a hole?

©

Следующие несколько дней Ксавье терзается неизвестностью. Тогда, на балу, он теряет Уэнсдэй из виду почти сразу, как только они выходят в общий зал — перепуганная толпа изгоев подхватывает его и уносит за собой.

На следующее утро, проснувшись с мучительным похмельем, он узнаёт, что прошлой ночью монстр едва не убил Юджина Отингера. Вроде бы они с Аддамс были дружны, если к ней вообще применимо такое понятие. Весь день Ксавье думает о том, что неплохо бы выразить сочувствие, но сомневается, что ей это нужно. На самом деле он просто боится — придавший смелости алкоголь давно выветрился, оставив во рту сухость Сахары, а в висках саднящую боль, и теперь Ксавье уже не так уверен в правильности собственных действий. Вдруг он все испортил? Вдруг она теперь презирает его за слабость? Выяснить это можно лишь одним способом — спросить напрямую, но уместно ли сейчас лезть к ней с выяснением отношений? Ксавье плохо понимает мышление Уэнсдэй, и оттого машинально проецирует ситуацию на себя… И делает вывод, что если бы в коме был его друг, ему было бы не до любовных историй.

Затем наступают родительские выходные. Отец Ксавье как обычно не удостаивает сына своим визитом, но тому в общем-то совершенно плевать. Подступиться к Аддамс тоже не представляется возможным, почти все время она проводит в окружении своей семьи. Зато становится понятно, откуда у неё любовь к черно-белой гамме.

Во вторник они наконец вновь сидят рядом на уроке у мисс Торнхилл, но сосредоточиться на рассказе той о свойствах аконита Ксавье решительно не способен. Уже по неизменной традиции он украдкой наблюдает за Аддамс — она как всегда безупречна, ни единой погрешности в идеальном образе, ни единого признака, что она испытывает какие-либо переживания касаемо судьбы Юджина. Или касаемо недавнего поцелуя.

Их руки лежат на столе совсем рядом, всего лишь каких-то сантиметров десять, стоит только немного двинуть кистью вправо, и он сможет коснуться изящного пальца. Десять сантиметров. Так мало и так много одновременно. Что же, в случае чего он может соврать, что это вышло случайно. Очень медленно, по миллиметру в минуту он пододвигает свою ладонь к ее тонкой руке. До конца урока остаётся совсем немного, есть риск не успеть. Наконец их мизинцы соприкасаются. Лёд ее кожи обжигает, Уэнсдэй впервые за несколько дней обращает взгляд в его сторону, но ее глаза остаются непроницаемо холодными. Спустя тридцать секунд она отодвигает свою руку, перелистывая тетрадь, и снова погружается в конспект. Целых тридцать секунд. Возможно, ему все-таки удалось дотронуться до каких-то струн ее души.