Иона заглянул в комнату постояльца. Дмитрий навзничь лежал поверх одеяла одетый и во сне стонал. На полу стояла пепельница с окурками. Иона оставил дверь открытой, чтобы впустить свежий воздух в прокуренную насквозь комнату, и пошел к себе. В боковушке с трудом умещались кровать, дряхлый комод и старинный громоздкий сундук.

Иона осторожно поднял тяжелую крышку и достал из сундука растрепанный том «Тамариани». Эту книгу он берег как память о жене, Элисабед. Потом он отряхнул от нафталина серый коверкотовый костюм, аккуратно сложил и вспомнил, что после свадьбы ни разу не надевал его. Нет, подсказала память, надевал, когда школьный хор под его руководством участвовал в олимпиаде. В хоре пел его сын Вахтанг.

К вечеру у Вахтанга поднялась температура.

— Не буду петь, не буду! — повторял он, беспомощно размахивая руками.

Тогда-то и заплакал Иона, впервые за долгие годы заплакал, как плакал в далеком детстве, задыхаясь от сознания величайшей несправедливости.

В комнату вошла Элисабед:

— Ты что, спятил? У мальчика обыкновенная простуда. Пройдет.

— Да, — сказал Иона, вытирая слезы. — Да, конечно, пройдет.

Мысль о том, что школьники смеялись не только над его сыном, но и над ним — учителем пения, — пронзала сердце болью.

«Кому нужны уроки пения, да еще в школе? Даже учителя черчения — и того больше уважают».

Вахтанг только оттого и страдает, что отец его жалок и смешон.

«Сейчас он стыдится меня, а со временем может возненавидеть, и тогда будет поздно».

Он глядел на сына, такого худого, нескладного, беспомощного. На тонкой шее резко выступал кадык. Это тоже по его милости! У самого такое адамово яблоко, словно гиря поперек горла встала. Он взял очки Вахтанга со стула и надел их на нос. Преодолевая внезапное головокружение, грустно подумал: «Господи, да ведь он совсем слепой!» Иона долго сидел у постели сына, держал его руку в своей и не сводил с него глаз.

— Ты чего сидишь? — спрашивала жена.

— Ничего.

— Ступай спать. Он завтра поправится.

Всю ночь Иона пролежал, не сомкнув глаз, курил папиросу за папиросой. Назавтра Вахтангу и в самом деле стало лучше, но мать не хотела отпускать его в школу. Иона смотрел, как сын пьет чай, как упорно отворачивается от отца, и думал: «Теперь все. Никого он теперь слушаться не будет».

Вахтанг сидел насупившись. В школу он все-таки пошел.

«Худой какой, — думал Иона, — и одет плохо. Надо приодеть парня — он ведь уже взрослый, совсем мужчина. Затылок вон как зарос, пора вести к парикмахеру».

По дороге в школу он завернул в закусочную и выпил водки. Такого с ним прежде не случалось, С непривычки разобрало его очень быстро. Он шел, пошатываясь, и громко повторял: «В чем я виноват? Я вас спрашиваю, в чем я виноват?» Он никуда не спешил. Пение — всегда последний урок. Сегодня пение в классе Вахтанга. Он попробовал было запеть, но представил себе лицо сына и замолчал. «За что же, господи?» — вопрошал он и жалел, что Вахтанга нет рядом: сейчас он бы сумел поговорить с ним не так, как вчера.

Иона присел на паперти католической церкви рядом со стариком нищим и спросил:

— Разве люди еще верят в бога?

— Убирайся отсюда, пьянчуга! — прошипел нищий, небритый, в драной шинели. Он сидел, вытянув вперед ноги в белых шерстяных носках. Старые тусклые калоши стояли рядом, охраняемые суковатой палкой.

— У тебя есть сын? — не отставал Иона.

В школу идти не хотелось.

— Был.

— Ну и как?

— Что — как?

— Любил он тебя?

— Любил.

— За что?

— За что любил?

— Да. За что любил?

— А за то, что я его отец.

— Ну и что с того?

— Как это: что с того?

— Ты и тогда побирался?

— Я всю свою жизнь побираюсь.

— А где теперь твой сын?

— Помер.

— Отчего?

— Убирайся, пока я тебя палкой не огрел!

Иона встал:

— Что с тобой, человече?

— Отвяжись!

— Я только спросил: отчего умер твой сын?

— Упал в воду и простыл.

— А сколько лет ему было?

— Ты не отстанешь? — нищий угрожающе потянулся за палкой.

— Сколько ему лет было, я спрашиваю.

Старик неожиданно заплакал.

— Не плачь, я ухожу, ухожу! — всполошился Иона.

Он отошел от костела довольно далеко, когда услышал плачущий голос:

— Стой! Куда ты? Двенадцать лет ему было. Ровно двенадцать!

Иона вернулся.

— Садись, — нищий указал на ступеньку, — всем хватит места.

— Я не христарадничаю.

— Все мы христарадничаем понемногу.