Шрифт:
А Нинико все бежала и постепенно терялась за снежной завесой.
Идешь, не подозревая, что поле заминировано. Небо чистое, безмятежное, трава пахучая. Вдруг один шаг — и взрыв, разносящий все вокруг; все разрушено, разворочено, перемешано. А ты идешь дальше, и осколок мины крепко засел в твоем сердце. А на траву капает кровь. И ты сам удивляешься: как это случилось? А потом, потом — смотри, одинокая девушка сидит у окна и вяжет. И снег идет. И годы идут. И закатное солнце оставляет на окне красноватый след. Ничего, — шепчешь ты про себя, — ничего особенного не случилось. А она все вяжет или сидит в холодных кулисах и плачет. А поле большое, каждую минуту может разорваться новая мина. Ну и что же? Ничего, — думаешь ты и продолжаешь свой путь. Вокруг благоухает трава, белая трава. Нет, это снег шелестит, как трава, высокая, таинственная трава.
Улицы стали белыми от снега. И тем резче выделялись черные отпечатки автомобильных шин. Ветви деревьев, мокрые и черные, светились, словно обмазанные фосфором.
На углу стоял милиционер, и Заза попросил у него спички. Милиционер спросил, который час. Было два часа ночи. — Снег, — милиционеру хотелось поговорить. — Да, снег, — ответил Заза. — Это хорошо, — продолжал милиционер, — чистый воздух. — На подъеме буксовала машина. — Ты завтра посмотри, что будет, — вздохнул милиционер, — такое будет твориться. — Да, завтра вам туго придется. — А все же хорошо, что снег, — повторил милиционер. — Спасибо, — Заза протянул милиционеру спички. — Оставь их себе, — отвел его руку милиционер, — сейчас придет моя смена, и я пойду домой. — Да и я здесь недалеко живу, — сказал ему Заза, — спасибо. — До свидания, — милиционер подышал на руки, чтоб согреться, — Ты завтра посмотри, что будет делаться. — Закуришь? — Заза протянул ему сигареты. — Спасибо, я только что курил. — До свидания, — Заза двинулся по подъему.
Высоко над головой монотонно жужжали длинные светильники дневного света. Казалось, что жужжит сам снег, поднимается снизу, достигает светящихся лампионов, а потом исчезает в темном небе. Заза выбросил размокшую сигарету и вытер платком мокрые руки. Как сказал Папуна: «Первый снег похож на первую любовь…»
«Я вас любил когда-то… Я вас любил когда-то… Я вас любил когда-то…» О боже мой, откуда это? «Я вас любил когда-то…» Неужели можно однажды любить, а потом забыть? Можно! Нет, нельзя! Тогда откуда это? «Я вас любил когда-то…» Да, но кто это сказал? «Я вас любил когда-то… Я вас любил когда-то…» Я пьян! — подумал Заза. Он давно не пил вина, и теперь его немного разобрало, слегка кружилась голова. В ушах — как барабанный бой — короткие ритмичные удары, предупреждающие о чем-то, подготавливающие к неожиданной встрече. Он даже знал, что все это значило, но не мог сказать — что именно. Так же, как таинственная клинопись: знаешь, что она означает, а прочесть не можешь. «Среди многих радостей, — думал Заза, — есть счастье, которое принадлежит только тебе. Другого, быть может, оно даже не обрадует, а для тебя оно — все». Он остановился, потому что ему стало жарко. Он расслабил узел галстука и расстегнул воротник. Ему хотелось закурить, и он пожалел, что не взял у милиционера спичек. А чувство радости постепенно росло, казалось, что неожиданное и неведомое стремительно приближается. Как будто оно вместе со снегом падало сверху. Оно было здесь, над деревьями и домами, над антеннами и проводами, за вновь выпавшим снегом, даже еще ближе — в самом воздухе, растревоженном снежными хлопьями. Он чувствовал их приятное холодное прикосновение на своих руках, щеках, ресницах.
Улица лежала перед ним, как заснеженная река, но в отличие от реки она текла в гору.
Над речкой ива свесила седую Листву в поток. Сюда она пришла Гирлянды плесть из лютика, крапивы, Купав и цвета с красным хохолком, Который пастухи зовут так грубо, А девушки — ногтями мертвеца. Ей травами увить хотелось иву, Взялась за сук, а он и подломись, И, как была, с копной цветных трофеев, Она в поток обрушилась. Сперва Ее держало платье, раздуваясь, И, как русалку, поверху несло. Она из старых песен что-то пела, Как бы не ведая своей беды Или как существо речной породы. Но долго это длиться не могло, И вымокшее платье потащило Ее от песен старины на дно, В муть смерти. (Перевод Б. Пастернака)И вдруг он вспомнил, откуда эта фраза: «Я вас любил когда-то». Его так потрясли эти слова, будто он первым открыл, что на этом свете существует печаль.
— Ты далеко, очень далеко, — громко начал Заза. — Но я тебя вижу. Я даже слышу твое дыхание. Ничего не изменилось. Не думай, что я только сейчас вспомнил о тебе, потому что идет снег. Я и до этого помнил тебя. Всегда… Всегда, — он замолчал, а потом заговорил снова: — Всегда! — Ему доставляло удовольствие произносить эти слова вслух.
Снег сыпал густыми хлопьями. На карнизах и ветках он блестел, как паутина, вытканная из синтетического волокна.
Заза вдруг увидел телефонную будку, опустил руку в карман, вытащил мелочь и вышел на середину улицы — ближе к свету. Двухкопеечная у него оказалась!
Редкая удача, что монета нашлась, когда она была позарез нужна! Он вошел в телефонную будку, снял трубку и набрал номер. Послышался заспанный женский голос:
— Слушаю!
Это была Лейла, жена Папуны.
— Лейла, не пугайся, это я, Заза.
— Заза?
Зазе ясно представилась их комната. Он даже увидел Папуну, сидящего на кровати.
— Папуна спит?
Лейла ответила после небольшой заминки:
— Нет!
Она как будто почувствовала, что Заза их видит.
— А ну, позови его!
— Сейчас!
Лейла так растянула это коротенькое слово, что в нем свободно могло поместиться все, что она, вероятно, хотела сказать: порядочные люди ночью не звонят!
Папуна взял трубку:
— Я слушаю, что случилось?
— Папуна, ты помнишь Магду?.
— Кого?!
— Магду!
— Какую Магду?
— Ладно, Папуна, ложись спать.
— Постой…
— Спи, спи, до свидания!
Заза повесил трубку. С невероятной силой ему захотелось того тепла и уюта, которые он почувствовал в комнате Папуны. Заспанный голос Лейлы и слишком деловой тон Папуны (так обычно разговаривают мужчины, когда на них смотрят жены) напомнили ему о том одиночестве, которое поджидало его дома. «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей…»