Заза встал и со страхом двинулся к кассе: он боялся, вдруг ему скажут, что рейс отменяется. Собственно, ничего удивительного, если в такой снег отложат полет. При виде кассирши с перевязанной щекой Заза испугался еще больше. У нее было такое лицо, что можно было подумать — на этом свете авиации вообще не существует. Заза подошел к кассе, женщина взглянула на него, и он понял, что у нее болит зуб. Заза показал ей руками, что ему нужен один билет, как будто и ему тоже трудно было разговаривать.

Кассирша что-то ответила, он не расслышал, но понял, что она назвала стоимость билета. Заранее зная, сколько он стоит, Заза торопливо достал бумажник, отсчитал деньги и отдал их кассирше.

Та что-то писала, Заза терпеливо ждал, хотя ему и не терпелось получить билет: как будто, если билет будет у него в кармане, рейса отменить не смогут.

Кассирша положила билет перед самым носом Зазы, встала, ткнула пальцем в голубую бумажку и что-то сказала. Заза взглянул на то место, куда она указывала: там было написано время отправления самолета. Женщина сердито выдвинула ящик и бросила туда деньги. Потом она посмотрела на Зазу примерно с таким выражением: хоть теперь оставьте меня в покое!

Заза вежливо поблагодарил, сунул билет в бумажник и собрался уходить. Но женщина опять постучала ему по стеклу. Заза повернулся, удивленный, она что-то пробормотала, держась за щеку. Заза кивнул ей головой, хотя и не разобрал ни слова. Женщина догадалась, что он кивает ей просто из вежливости, а на самом деле ничего не понимает, выглянула в полуоткрытое окошечко и с трудом проговорила: «Автобус!» Жест рукой должен был означать: автобуса ждите здесь. Заза опять поблагодарил ее, отошел и сед в кресло.

Сидел он долго и курил сигарету за сигаретой. Ему казалось, что время остановилось. Он спешил и волновался. Он всегда волновался, когда уезжал куда-нибудь далеко. Он волновался еще потому, что не знал, как его встретят там, куда он так стремился. И потом, так давно и так далеко…

— Вы тоже в Москву? — вдруг услыхал Заза.

Заза поднял глаза. Перед ним стоял хорошо одетый мужчина среднего роста, лет пятидесяти. Пальто у него было распахнуто. Из-под пальто выглядывали дорогой темно-синий костюм и белоснежная сорочка. С зажима на галстуке свисала тонкая золотая цепочка. Когда он нагнулся за портфелем, показалась лысина — маленький блестящий кружок.

Заза встал:

— Да!

— Тогда пойдемте, автобус уже подали.

— А мы полетим? — Заза волновался, не отменили ли полет.

— Ха-ха-ха! — почему-то засмеялся мужчина.

Шофер подогнал автобус к самой лестнице. Они поднялись в автобус и сели рядом. Спутник Зазы положил портфель на заднее сиденье, которое было свободно. Кроме них, в автобус поднялось еще пять человек: солдат с небольшим деревянным сундучком, муж с женой, которые так явно были мужем и женой, что даже походили друг на друга, их сын, маленький мальчишка, и высокая худая женщина с сумкой, из которой торчала косматая голова болонки. Глаза болонки блестели, как металлические пуговицы. Женщина положила сумку на колени и погладила собачку по голове. Солдат почему-то остановился у кабины шофера.

— Садись! — бросил ему шофер, лениво поднимаясь в кабину и берясь за руль с таким выражением, которое ясно говорило, как ему неохота ехать в аэропорт.

— Я постою? — спросил солдат.

— Ну, стой! — великодушно согласился шофер.

— Мамочка, посмотри — собачка! — воскликнул мальчик.

— Поехали? — спросил шофер.

— Поехали! — радостно отозвался солдат.

— Подождите! — сказал отец мальчика.

— Езжайте, езжайте! — махнула рукой его жена. Потом она повернулась к мужу и сказала с упреком: — Шалико!

Мужчина виновато опустил голову.

Автобус тронулся.

— Мамочка, я хочу собаку! — захныкал мальчишка.

Хозяйка болонки грозно взглянула на ребенка. Видимо, она не считала свою собаку детской игрушкой.

— Тсс, — зашептала мамаша ребенка, — молчи, а то я не возьму тебя в самолет.

— И очень хорошо сделаешь, — пробурчал мужчина:

— Шалико?!

— Мамочка, я хочу собаку!

— В самолете тебе дадут конфетку! — пыталась успокоить ребенка женщина.

— Конфеты? — спросил муж.

— Да, конфеты!

— А это еще зачем?

— Надо сосать, чтобы уши не болели.

— Уши?

— Да, уши! — у женщины почему-то заблестели глаза. — Уши!

Муж теперь и вовсе скис, жена толкнула его локтем:

— Шалико!

— Раз уж нам ехать вместе, давайте познакомимся, — сосед протянул Зазе руку: — Давид Гамкрелидзе!

За за пожал протянутую руку:

— Заза Кипиани!

— Где работаете?

— В театре… я режиссер.

Заза обрадовался тому, что этот человек, в отличие от других, не сказал ему: а-а, мол, слыхал, слыхал. Так ему говорило большинство людей, с которыми он знакомился, хотя по всему было видно, что имя и фамилию Зазы они слышат впервые. Но раз Заза режиссер, каждый считал своим долгом сказать, что слыхал о нем. С такой публикой Зазе трудно было разговаривать: они лгали с самого начала.