— Кружат вокруг, как коршуны! — Мушни нахмурился.

Гота придержал коня.

— Мушни! — вскричал он своим зычным голосом. — Ты мне по душе. Оставайся со мной. Через неделю я погоню табун в долину. Проведу тебя в Кахетию так, что волосок с твоей головы не упадет… А оттуда все дороги перед тобой, любую выбирай!

— Спасибо, Гота! — сказал Мушни. — Но мне обязательно нужно побывать в деревне.

— Не дури!

— Нет, Гота, не могу. Я должен вернуться туда.

Они мерно покачивались в седлах. Солнце иногда проглядывало сквозь лохмотья облаков. Кругом было тихо и пустынно. Клочья тумана овечьей шерстью стелились по склонам.

— Тебе видней, — сказал Гота. — Если что, позови, и я с тобой!

На летном поле все так же был свален багаж. Возле длинного одноэтажного дома толпились отъезжающие. Мушни с удовольствием отмечал знакомую обстановку, знакомые лица. После недели, проведенной в седле, он ступал нетвердо и со стороны походил на пьяного.

День выдался солнечный, ясно синели горы, но во всем чувствовалось дыхание осени. Легкий ветерок приятно холодил распахнутую грудь. Засунув под мышку кожанку Тапло, Мушни шел и радовался, что вернулся сюда. Вот и финский дом, выкрашенный в зеленый цвет. У Мушни даже сердце забилось в предвкушении счастья. Какой дворец сравнится с этим домиком? Вот она, его нерукотворная хрустальная башня, сказка, ворвавшаяся в быль.

Белые отары двинулись в долины. Что же, сентябрь! Счастливого пути, благополучного вам прибытия на зимние пастбища! А как прекрасны женщины, с неизменным вязанием в руках дожидающиеся вертолета. Как идут их загорелым лицам белые платки, какие красивые ноговицы у них на ногах! Скоро появится вертолет, и сказочной птицей взмоет с вами в небо, и благополучно доставит вас на зимние квартиры. На заслуженный отдых, после летней страды. А мужчины ваши сядут на коней и пустятся в путь, известный с дедовских времен, проторенный предками.

А вот и знакомый буфетчик, поговорив с кем-то на крыльце, входит в столовую. Прекрасный человек! Добрый, преданный! Мушни его полюбил, как родного брата. И ему стыдно, что он даже имени его не знает, не спросил ни разу, как его зовут. Он так был занят собой, что никого вокруг не замечал. А судьба так милостива к нему, окружила его такими замечательными людьми. Он ходил, как слепец, и ничего не видел. Теперь-то он прозрел! Никогда не забудет Готу, и буфетчика, и Гио — соседа Тапло.

Тапло? Мушни счастливо заулыбался. Господи, да как он может роптать! Эгоист он, трус малодушный. Брюзжал, когда жизнь готовила ему великое счастье. Он и не мечтал о таком. Но нет, он выбрался, пережил нечто такое, что его возвысило, преобразило, освободило, и он поднялся надо всем прежним и дышит чистым воздухом высей.

Еще издали Мушни заметил, что брезентовой палатки ветпункта нет, — но не придал этому значения. Усталый и голодный, но успокоенный и утвердившийся в себе, он медленно поднялся на крыльцо столовой. Именно отсюда десять дней назад увидел он Квирию. Тогда его терзала боль в плече и ничто не радовало. Как же изменилось все за эти десять дней! Квирии больше нет. А Мушни опять стоит на крыльце, усталый, плечо еще побаливает, но как безгранично он любит жизнь, какой веры исполнена душа, хотя друга, Квирию убили, и он не смог отомстить. Вот она, жизнь, как она многолика и непостоянна! Кто может сказать, сладка она или горька? И сладка и горька одновременно. Для одного такая, для другого — иная. И никто не имеет права обобщать свои взгляды на жизнь и навязывать их остальным. Здесь все имеет значение: где ты родился, в какой стране, когда, в каком окружении, как повернулась твоя жизнь. Сколько людей отжило свое, а сколько еще только появится на свет, и уже для всех них, для умерших и еще не родившихся, жизнь — неотъемлемое свойство в своем добром и злом проявлении. А свойство не может быть сладким или горьким, счастливым или несчастливым. Свойство равнодушно, нейтрально, оно стоит над мнениями и чувствами, как все законы мироздания, как жизнь или смерть.

В столовой не было никого, кроме буфетчика. Появление Мушни его удивило.

— Ты еще здесь? — Он справился, верно ли, что Мушни был в горах с Готой. Мушни подтвердил и попросил у буфетчика бритву и мыло.

— А почему убрали палатку? — спросил он.

— Работе конец. Отару в долину погнали, — ответил буфетчик.

Мушни взял бритвенный прибор и улыбаясь спросил:

— Слушай, а как тебя зовут?

— Тедо.

— Тедо? Отличное имя. Но ты небось не здешний?

— Почему? Здешний, я тебе уже говорил однажды.

— Не помню, — еще шире улыбнулся Мушни. — Тедо! А поесть у тебя найдется?

— Найдется, приготовлю.

Мушни вышел из столовой и спустился к роднику. По дороге он посмотрел на то место, где стоял ветпункт. Из земли торчали колышки, очерчивая четырехугольник палатки. Здесь была Тапло! Ему с невероятной силой захотелось увидеть ее. Надо было сразу бежать к ней. Почему-то казалось, что она ждет его в своей комнате, там, где он ее оставил. Но являться к ней таким обросшим! Нет, Тапло — женщина, ей будет приятно увидеть его выбритым и причесанным. Возле родника никого не было. Мушни разделся, почистил пиджак и брюки, выстирал рубаху, отжал ее и постелил на солнце. Потом вымыл грязные сапоги и искупался сам. Приладив осколок зеркала, побрился, увидел в зеркале, что грудь у него совсем белая, а шея и лицо — коричневые от загара. Ополоснув чисто выбритое лицо, он оделся и почти бегом вернулся в столовую.

— Слушай, да тебя не узнать! — вскричал буфетчик. — Прямо красавец!

Мушни смущенно улыбнулся, вернул бритву и мыло а направился к выходу.

— Ты куда? — удивился буфетчик. — Я тебе обед приготовил.

Мушни остановился на крыльце.

— Что-то я не голоден…

— Каурма сегодня замечательная.

Мушни рассеянно слушал буфетчика.

— Скажи мне, а когда Квирию схоронили? — спросил он.

— Четыре дня назад.

— Не успели, значит… — озираясь, сказал Мушни. — И ветпункт убрали…