Шрифт:
Некоторые, выйдя из толпы, осторожно подходят к воде, нагибаются, зачерпывают ее рукой, пьют, брызгают себе в лицо, потом на соседа: Ведь там, в глубине, каждая капля воды считалась бесценной, а здесь: щедро подаренная людям вода разлилась реками, заполнила огромные водоемы, напитав не только поверхность планеты, но и ее новую атмосферу: В небе плывут облака. Они тоже кажутся удивительными тем, кто никогда не видел неба.
Какие поразительные, живые рисунки кисти неповторимого художника неистощимой фантазии — Природы!
Они меняют свои очертания, никогда не повторяясь.
А солнце! Солнце, которое они скрывают лишь на мгновение! Что может быть ярче этого светильника, источающего с неба, а не со свода пещеры, свет и тепло!
Говорят, на Земле оно вдвое больше. Это вообще невозможно представить!
Новые хозяева входят в предназначенные им, разбросанные там и тут в лесной чаще дома. Они искусно вплетены в живую природу, составляют как бы ее часть. И они кажутся чудом, ничем не напоминая пещеры и выбитые в камнях кельи.
В просторных светлых комнатах легко укрыться от солнца или от дождя, этого чуда, когда с неба сказочно льется сама собой бесценная для глубин влага.
И, наконец, из шлюзов выпускают детей. Щебечущая ватага вырывается из распахнутых ворот и застывает в изумлении. Ребятишки-то не знали, чего им ждать.
Мгновенная тишина сменяется ликующими воплями.
Малыши рассыпаются повсюду, храбро осваиваясь с новой природой, притом непостижимо быстро.
Некоторые уже лезут на деревья, хотя видят их впервые. Другие валяются в траве, устраивают свалку, затевая борьбу или бег взапуски. И все это со смехом, криком.
Девочки бродят среди цветов. Их тут целые поляны.
И не надышаться здесь пьянящим, медвяным запахом!
Кто и когда мог научить марсианок вить венки? Откуда эта изобретательность и чувство красоты? Цветы украшают, цветы — символ радости, символ любви! И рядом вода! Сколько угодно воды! Больше, чем можно было представить самому пылкому воображению!
Взрослые пытаются сдержать детей. Никто из них еще не умеет плавать, и даже не знает, что это такое.
И тем не менее их ватаги устремляются к озеру!
Самые отчаянные влетают в воду с разбегу, разбрызгивая ее, вздымая клубы тумана.
И носятся по мелководью с хохотом, визгом, криками радости.
Марсиане получили земную воду, марсиане дышат воздухом под собственным небом!
Так разве не лучше ли было хоть сто лет подряд слать с Земли в космос ракеты Жизни вместо того, чтобы за сто минут погубить ракетами Смерти жизнь на Земле или даже уничтожить всю планету, как случилось с Фаэной?
Не так ли, Даль? Не так ли, Мада? Не так ли, Аве? Не так ли, Эра?
Но только Даль отвечает мне:
— Прав, тысячу раз прав один из наших видных ученых, говоря, что "нельзя допустить, чтобы люди направляли на свое собственное уничтожение те силы природы, которые они сумели открыть и покорить".
Никто из резвящихся в воде марсианских ребят не знал ни о Жолио-Кюри, ни об этих его словах, но новую радость жизни подарили им люди, понявшие, чему должны служить знания.
И я с этими людьми всей душой до того самого мига, когда рядом с Эрой займу свое место в межзвездном мавзолее, который отыщут в космосе мои земные друзья.
Дай руку мне, Даль! Мы — братья!
Октябрь 1968 г. — февраль 1971 г.
Москва — Абрамцево
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА
Двадцать лет прошло уже с того дня, как я приступил к "ФАЭТАМ". Прочитав теперь роман как бы из другого времени, переживаю снова встречу с великим физиком XX века Нильсом Бором, которая произошла в конце 1961 года, и с особой остротой ощущаю современные наши беды и чаяния.
Леонид Соболев описал нашу беседу с Нильсом Бором, как живой ее свидетель. Вижу на старой фотографии рядом с Семеном Кирсановым, Борисом Агаповым, Георгием Тушканом и другими нашими соратниками, в самом центре ее, прославленного ученого, Копенгагенскую "школу" которого считали за честь пройти выдающиеся физики первой четверти нашего века. Высокий лоб, усталый взгляд проницательных глаз, средоточие мудрости знания. Рядом его преданная супруга, бежавшая вместе с ним на парусной лодке из оккупированной гитлеровцами Дании. За океаном он сделал бесценный вклад в создание атомной бомбы. Но он же в числе первых и отверг ее применение.