Вообще люди чем лучше живут, тем злее становятся. Это уж точно. Вот я, к примеру, никого не обижу, хоть и не имею почти ничего. Помру схоронить даже не на что. А этот толстяк, что на меня наорал, небось каждый день по четыре раза пузо свое набивает. Так ему жалко мне медный грош подать, прямо перекосило всего, будто я к нему в кошелек залез. Разобрало его. Небось, жди его дома шесть голодных малышей да жена больная, и то так не жадничал бы.

Но вообще-то сегодня подавали хорошо, жаловаться грех. Люди всегда как какое беспокойство почувствуют, так сразу же начинают подавать лучше. Уж я-то знаю. А тут как раз знамения, да камаргосы повсюду рыщут, да какие-то бандиты появились, прохожих по ночам режут - вот и развязываются кошельки-то сами собой. Честное слово, вот наступят снова тяжелые времена, сам начну на стенах знаки дракона рисовать.

А вообще - страшно. Что-то такое тревожное в воздухе висит, гнет какой-то, как перед грозой. И спокойно вроде все вокруг, а вот-вот загремит. Шесть лет назад так же вот было, а потом как началась заваруха... На улице тогда страшно показаться было, ни за что пропасть было очень даже просто. В такое время ведь не разбирают особенно, прав ты или виноват. Хватают всех подряд - и на виселицу. Чует мое сердце, то же самое скоро начнется. Тут бы лучше куда подальше укрыться, да куда же нашему-то брату, нищему, податься? В деревнях, говорят, снова недород, там своих голодных хватает, а в городе одна надежда пропитание найти - все время на людях быть. Только и остается, что не высовываться, не говорить лишнего, держаться от беды подальше. А то, глядишь, получится, как утром с этим беднягой, что перед ратушей кричал. Видел я, как его стражники-то схватили, и минуты он поговорить не сумел. Да ему-то мало радости, что к стражникам попал, по такому делу его все равно к камаргосам заберут. Это если бы, скажем, он украл что или убил кого-нибудь, тогда, конечно, мог бы радоваться, что стража рядом оказалась. Судили бы его все-таки, может, даже и не повесили бы. А уж раз к камаргосам попадет - все, крест можно ставить. Мне-то, конечно, камаргосов бояться нечего, я человек маленький, ничего лишнего не говорю, ничего противозаконного поделаю, за герцога нашего как-никак пострадал, а все равно страшно.

Тут меня толкнул кто-то, я даже чуть не упал. Оборачиваюсь - женщина молодая. Вот ведь народ, чуть старика в канаву не столкнула и даже не обернулась. Тьфу! Из переулка она выскочила, что к башне ведет, а я так задумался, что чуть было мимо не проскочил.

Мне-то как раз мимо башни самая удобная дорога, там в южном конце у Скегара можно неплохо и дешево пообедать. Свернул я в переулок и стал наверх подниматься. Ноги, конечно, не те уже, суставы болят к непогоде, да и ходить далеко тяжеловато. А тут еще в гору - башня-то на вершине холма поставлена. А под башней, в подземелье, где дракон обитает, сокровищ, говорят, видимо-невидимо. Будто бы прежде там герцогская сокровищница было, когда они еще на холме этом жили. Ну а когда дракона-то в подземелье загнали и заклятие наложили, сокровища так и остались там. Так и получилось, будто дракон их охраняет.

Правда, я лично думаю, что про сокровища позже придумали. Народ горазд болтать. Уж сколько рассказов всяких про клады я на своем веку наслушался - не перечесть. Да вот что-то ни одного живого человека не встречал, который бы сам клад нашел. Это ж, по-моему, каким дураком надо быть, чтобы деньги свои в землю закопать да так их там и оставить. Нет уж, будь у меня деньги, я бы нашел им гораздо лучшее применение.

И тут у меня прямо даже сердце остановилось и внутри все похолодело. Сперва я даже не понял, от чего. А потом увидел - почти под ногами, в канаве, в грязи.

Я оглянулся - никого. Слава богу, мало здесь народа шатается. Только бы ноги унести, а там уж я найду способ в деньги это обратить. Тот же Праг за такое кучу монет отвалит. Я нагнулся, вытащил его из грязи и похолодел.

В руке я держал ЭТО.

Ну что, старик, сказал я себе, вот и кончилось твое бродяжничество. Одна теперь у тебя дорога. И так мне тоскливо вдруг стало, что хоть садись и помирай. Что мне, мало будто в жизни доставалось? За что же мне такое? Я и за герцога воевал, и руку в битве на Капласе потерял, и нищенствовал три десятка лет, и жизнь меня била, и люди били, и больной я совсем, и старый - за что же мне еще и ЭТО досталось? Вот ведь дурак старый, о сокровищах размечтался, глаза-то на все пялил. Прошел бы мимо, не заметил бы - и жил бы себе дальше спокойно. А теперь какая жизнь? Теперь, стало быть, никакой уже жизни не осталось.

Неспроста, значит, знамения-то, неспроста.

Я положил ЭТО в карман, нащупал там тряпицу и обтер его. Иные удивляются, сколько всего я могу одной левой рукой делать. Пожили бы с мое - и не тому бы научились. Я раньше-то, пока помоложе был, одной левой рукой такие узлы вязал, что не каждый и двумя завязать сумеет. Теперь, конечно, не то уже, ловкости в пальцах нет, суставы распухают. Но все равно, кое-что я еще умею. Эх, будь у меня две руки, цены бы мне не было.

Я оглянулся, не смотрит ли кто, потом достал ЭТО из кармана и рассмотрел. Да, сомнений быть не могло - оно самое. Да и всем же известно - когда ЭТО попадет тебе в руки, ты его сразу узнаешь, хотя и не скажет никто заранее, как оно выглядеть должно. Оно может являться в каком угодно виде, не в облике его тут дело, а в сути.

Я снова положил его в карман, к медякам, собранным за сегодняшнее утро, и двинулся дальше по переулку. Здесь, у башни, малолюдно, не любит народ это место. Оно и понятно - дракон рядом. В подвалах здесь, говорят, иногда так серой воняет, что дышать невозможно. А дома все больше одноэтажные, старые, да и те по большей части заброшены давно. Днем-то здесь спокойно, а по ночам даже стражники поодиночке забредать не решаются. Я-то уж знаю, сам не раз тут в развалинах ночевал, когда с деньгами совсем худо было. Меня-то тут не обижают: чего с ничего возьмешь? А вот если кто побогаче в темное время забредет, то может не только без кошелька остаться, но и жизнь потерять, а то и вовсе без следа сгинуть. Бывали такие случаи. Здесь, у башни, такой народ живет, с этим уж ничего не поделаешь. Старый-то герцог, говорят, пытался это место от бандюг очистить, повелел здесь богачам дома возводить, да ничего у него не вышло. Да и нынешний наш герцог затевал что-то такое в молодости, но после того, как побили нас на Капласе, не до того ему стало.

Наконец последний поворот показался, а за ним и башня. Я остановился на углу, к стене прислонился, отдышался. Солнце уже вовсю жарило, лето все-таки, а все равно меня дрожь пробирала, будто простыл. Ну да понятное дело, от ЭТОГО кто угодно задрожит.

Что же теперь делать?

Эх, кабы оно мне в молодости в руки попало, пока еще сильным был, пока еще о подвигах мечтал. Я ведь и на войну-то тогда с охотой пошел. Отличиться думал, награду думал заслужить. Как же, заслужил, нужно это кому - меня награждать. Тем более после того поражения. Герцог, говорят, как увидел, что дело плохо, так сразу со всем своим конным полком за реку отступил и мост за собой разрушил, а нас, мужичье, прикрывать отход оставил. Бойня там была, скажу вам, отменная. Нам бы, дуракам, сразу в плен посдаваться, раз такое дело, а мы еще и вперед двинулись, чтобы отход герцога прикрыть. Прикрыли, конечно, только конница-то вражеская почти всех нас там и порубила. Сам не понимаю, как жив остался. Не помню даже, когда мне руку-то оттяпали - то ли прямо там, в бою, то ли уже после, когда маршал Орукар допустил к пленным наших лекарей и кое-кого из раненых сумели выходить.