Каллий задумчиво протянул:

— Неподъемная, говоришь…

И вдруг спросил:

— Ты ведь опекун Эльпиники?

Кимон кивнул, он не понимал, к чему клонит друг.

Каллий заговорщически подмигнул ему:

— Так и отдай ее за меня. Она мне давно нравится. Очень… Думаю, что и я ей тоже. А я тебя ссужу деньгами. Даже процентов не возьму, вернешь, когда сможешь. По рукам?

Кимон опешил.

Такого поворота он не ожидал. Эльпиника, его Эльпиника… Радость и счастье, нега и сладкая дрожь, трепет губ, прозрачная кожа с голубыми прожилками, нежное дыхание, взгляд с поволокой после близости… Самое дорогое, что у него есть. И что — лишиться ее?

Он молчал.

Каллий не стал настаивать. Потомственный глашатай, хозяин Лаврийских серебряных рудников и владелец огромного состояния в двести талантов сделал своему другу выгодное предложение. Пусть теперь Кимон решает.

Интуиция подсказывала ему, что зерно пало на благодатную почву.

479 г. до н. э.

Спарта, Афины

После неудачного посольства македонского царя Александра в Афины война стала неизбежной. Трехсоттысячная армия персов и их союзников под началом Мардония направилась к Аттике.

Повернув копья бронзовыми яблоками вверх, такабары длинной колонной растянулись по Фессалии. Персидские вельможи-шахрабы возглавляли свои отряды, сидя на покрытых коврами нисейских конях. Двухлезвийные сагарисы посверкивали гранями самоцветов.

Покрытые с ног до головы кольчугой катафракты изнемогали от летней жары. Пехотинцам приходилось не легче, но они хотя бы могли распахнуть полы халатов.

Стоило разведчику крикнуть: "Вода!", как к ручью, болоту или обмелевшему пруду сломя голову бежали рабы. Передавая друг другу кожаные ведра, они окатывали теплой мутной жижей всадников вместе с конями. То, что осталось после конницы, выпивали такабары.

Вскоре враг уже топтал нивы Беотии. До границы с Аттикой оставалось несколько дневных переходов. Перед лицом новой угрозы Аристид принял решение направить в Спарту посольство. Ему уже исполнилось пятьдесят, поэтому буле [14] назначил его архистарейшиной.

Посланников он набрал из своего ближнего круга: Ксантиппа, Миронида и Кимона. Послам вручили письма к проксенам Афин, деньги на дорожные расходы, а также грамоту с подробными инструкциями на двух листах.

Но переговоры шли вяло. Эфоры десять дней не могли дать ответ, ссылаясь на занятость в связи с празднованием Гиацинтий. Только после публичной угрозы Аристида заключить союз с Ксерксом они проявили заметное беспокойство.

Афинянам помог гостеприимец из Тегеи, который как раз в это время находился в Спарте. Тегеец объяснил эфорам, что с помощью афинского флота персы смогут высадиться в любом месте на побережье Лаконики или Мессении. Эфоры тут же вспомнили предсказание оракула о том, будто объединенная армия мидян и афинян выгонит дорийцев с Пелопоннеса.

Утром послов известили о ночной отправке пяти тысяч спартиатов и тридцати пяти тысяч илотов на Истмийский перешеек во главе с Павсанием — регентом малолетнего царя Спарты Плистарха.

По словам эфоров, армия лакедемонян уже подходит к Мантинее, в то время как в самой Спарте полным ходом идет мобилизация бесправных крестьян-периэков.

Взаимные обязательства скрепили в храме Афины Меднодомной клятвой в верности договору и проклятием его нарушителю. Афиняне хорошо помнили опоздание спартиатов на битву при Марафоне, хотя не стали упрекать в этом эфоров из дипломатических соображений.

Пени, если до этого дойдет дело, условились внести в казну храма Аполлона Дельфийского. Там же должна храниться мраморная стела с копией соглашения. Плистарх предложил сумму в десять талантов. Аристид вроде бы согласился, но на пиру во дворце царя произнес страшные слова: "священная война"…

Кимон направлялся из Булевтерия в Пританей на общественный обед. Он только что выполнил поручение Аристида, сдав буле отчет о действиях посольства в Спарте. Обычные для такого случая дебаты закончились в пользу послов, поэтому стратег был в хорошем расположении духа.

Даже невежливые толчки плечами, которые он то и дело получал от прохожих, не портили его благодушия.

"Ничего, — думал он, — они же не знают, кто я. В Афинах все граждане равны, и мои успехи на поприще дипломатии не могут служить поводом для спеси. Никто не виноват в том, что сегодня я сам себе прокладываю путь в толпе".

Проходя мимо трехликой гермы на перекрестке, Кимон услышал, как продавец фиников расхваливает свой товар молодым женщинам. Афинянки по очереди надкусывали плод, который он вручил им на пробу, но так и не могли принять решение.