Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Кочевники подаются прочь, будто от прокаженного. Кто-то даже стягивает с плеча буар-хитту, кто-то длинным когтем чертит в воздухе странные знаки.

Неуверенными жестами изнуренного странника я даю понять, что хотел бы напиться. Пусть даже напоследок. Крысы переглядываются, но я не вижу глаз, они по-прежнему скрыты за многоступенчатыми выступающими окулярами. Снова раздаются шепотки, в основной группе начинает плакать мелкий крысеныш.

Наконец один из кочевников приближается ко мне, и я без удивления замечаю, что его правая лапа-рука лежит на рукояти длинного, изогнутого вперед тесака в кожаных ножнах на поясе. Свободная кисть исчезает в складках балахона, и через секунду человекоподобная крыса протягивает мне тощий меховой бурдюк.

Этого доброго малого зовут Джу-бир-Амрат. Но для меня это знание открывается значительно позже, как название встреченного племени — Стиб-Уиирта. Это не на нихонинди, это на внутреннем языке пустыни, и означает что-то вроде «катиться по барханам в сторону заката»…

Дрожащей рукой я забираю бурдюк, с усилием выдергиваю костяную пробку и припадаю к горлышку. Вкуснее этой теплой вонючей воды я не пил за всю свою жизнь. Впрочем, что это за жизнь? Я не помню…

Амрат отбирает ополовиненный бурдюк и возвращается к своим. Кочевники все еще переглядываются, рисуют когтями в жарком воздухе и негромко обсуждают. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они снова решают мою судьбу.

Обсуждают, не будет ли безопаснее убить меня, и я (вот так ирония!) не могу их за это винить: наслаиваясь на обрывки уходящих в забвение воспоминаний, сверху ложатся новопривнесенные из таинственного ниоткуда, но почти не противоречащие свергнутым основам. И гласят они, что примитивные народы невероятно суеверны и столь же просты. А поэтому большинство их поступков, совершаемых с непосредственной детской жестокостью, иным кажутся невероятно чудовищными…

Старейшины и воины спорят все громче.

Из-под желто-коричневых хламид все чаще мелькают стиснутые кулаки, в мою сторону ежесекундно тычут узловатыми звериными пальцами, кто-то даже в сердцах хлопает себя по вытянутым волосатым ушам, в которых я различаю серебристые серьги.

Градус спора нарастает, кто-то шипит и скалит крупные желтые зубы. Но победителем из переговоров, к моему счастью, выходит все же Амрат. Которого с этой секунды, если говорить откровенно, мне и стоило бы называть вторым отцом…

Он отдает негромкое приказание. Двое младших воинов тут же подходят ко мне, подхватывают подмышки и вздергивают на ноги. Их хватка крепка и несокрушима, когти болезненно впиваются в кожу.

От одежд и короткой шерсти пахнет дикой смесью отталкивающего и приятного — маслами, потом, специями, плохо выделанной кожей, чем-то едким и чем-то сладким, пылью, оружейной смазкой и пронзительным одиночеством пустынного кочевника.

Со всех сторон до меня долетают смешки и оскорбления.

Джу-бир-Амрат не обращает на них внимания, довольно кивает сам себе и приближается вплотную. Он ниже меня ростом, но сейчас я безвольно повис на лапах воинов, так что мое лицо и его морда находятся на одном уровне.

Мой спаситель довольно кивает, сухо прицыкивает и деловито осматривает мой живот, член и мошонку, колени и копчик, оценивает ширину плеч и твердость бицепса. Затем протягивает лапу, длинными пальцами хватает меня за подбородок и бесцеремонно вертит голову, разглядывая со всех сторон.

Грязный коготь крысочеловека оттягивает мою растрескавшуюся губу, затем нижнее веко, подцепляет коросту на виске — я невольно всхлипываю от острой боли, и крыса хихикает с высокомерием хулигана. Затем приседает, зачерпывает песка и умывает лапы, напоследок бросая горячую горсть мне в обгоревшую на солнце грудь.

После этого мои кисти связывают за спиной тонким кожаным ремнем, и Стиб-Уиирта продолжают свое бесконечное странствие по пустыне.

Буря декорировала улицы Под-Глянца в мрачные канализационные тоннели Нижнего Города. Она давила на прохожих и гендоистов сверху, сплющивала с флангов, лишала ориентации и мешала дышать.

Западный ветер нагонял в подуровень Седьмой пылевые облака, а обусловленный архитектурой сквозняк превращал бетонную кишку в аэродинамическую трубу, заставлял водителей фаэтонов сбрасывать скорость или вовсе снижаться на проезжую часть.

Обладатели двухколесников заматывали морды платками или натягивали маски. Я за своей в рюкзак лезть не спешил — от крыльца отделяли всего пара десятков метров. Придерживая капюшон так, чтобы не заметало за шиворот, я не без труда дождался разрешающего сигнала на переходе и трусцой припустил к крыльцу уютного дома.