Симайна взглянула в сторону.

— Смирением пронизывая ростки-секунды, которым лишь предстоит стать плодами прошлого, я в полной мере осознаю, что после встречи с таким добрым господином, жизнь оступившейся кукуга уже никогда не будет прежней…

Любопытно, под «добрым господином» Симайна имела в виду меня или снова витиевато вспоминала бедолагу Гладкого?

Вздохнув, я снова почесал кончик носа и бегло осмотрел стремительно темнеющий цех. «Сачирато» равнодушно подтвердили, что бездомные чу-ха подобрались еще ближе. Впрочем, недостаточно угрожающе, пока опасаясь незваных чужаков не меньше, чем те их самих…

Значит, кукуга планировала побег, и мне немало свезло перехватить ее в «Нимнога паяим» сразу после того, как глабер выжег маяки. Хотела сбежать и записать признание.

Что ж, на этом можно было и остановиться. Урчащий желудок и головная боль охотно поддержали такое решение. Оставалось дать Подверни Штанину подробный отчет о расследовании и приватно поделиться его результатами с Заботливой Лоло (попутно выяснив про Пыльного и его интересы).

Быть может, после этого я даже на пару дней попаду на передовые станции прокламаторов? «Мутант в маске, взявший интервью спятившей куклы и оставшийся в живых»! Неплохая реклама, хотя Нискирич вряд ли будет счастлив…

Но вместо этого, будь оно неладно:

— Симайна, чем, по-твоему, был вызван этот странный сбой в Мицелиуме?

Прикусил губу, но запоздало. Стиснул кулаки. Ну не идиот ли?! Байши, да я видел самоубийц, больше заботящихся о собственном спокойствии!

Кукуга приподняла бровь. Вероятно, эмоции на видимой части моего лица ввели ее в заблуждение, и Симайна тоже решила, что разговор окончен. Отступив от фаэтона, она смиренно поклонилась и ответила:

— Щедрость моего друга господина Гладкого не знала границ. В порочном любопытстве погрузившись в Мицелиум собрать больше информации о своем имуществе, я перешагнула границы дозволенного.

Я покривился. От иносказаний начинала пухнуть черепушка, а поиск сексуальных смыслов теперь начинался даже в самых безобидных образах.

— Не очень тебя понял… — впервые за разговор признал я, удрученно разводя руками. — Ты попросила Гладкого о недозволенном?

— Прошу прощения, но господин Ланс ошибается, — Симайна помотала головой, как была обучена башковитыми манджафоко. — Вы должны понять, что за дар любовный господину Гладкому я буду признательна до скончания своего неприхотливого существования.

У меня щелкнуло.

Ага, отлично, а то я уже предположил, что голова на остаток дня сгодится мне только для носки «Сачирато»…

— Он что-то тебе дал, верно! — Это был даже не вопрос. — Подарок!

— Дары гостей не запрещены правилами уютного дома, — кротко потупилась Симайна. — Мне было невообразимо приятно, и я щедро отблагодарила своего друга за этот сердечный жест.

Я чуть не хмыкнул. Дружок гаденького Кринго и беспутный уличный шалопай Гладкий оказался не только большим почитателем искусственных самочек, но и настоящим романтиком? Интересно, его отцу стоит об этом узнать?

— Что это был за?..

Но задать вопрос целиком мне, разумеется, не позволили. На височном дисплее «Сачирато» мелькнула тень, и я резко обернулся, выставляя в свето-струнных окулярах предельную четкость.

«Барру» окружила стая из полутора десятков сутулых грязных чу-ха, одетых в ужасающее тряпье. Причем окружили, уже не скрываясь за колоннами и мусорными кучами, а стоя в полный рост и подрагивая от возбуждения и медленно тающего страха.

[1] Мифологическое определение суррогатного сознания.

Пустыня смеется над календарями: мой небрежный счет дням почти потерян. Кажется, с момента спасения странного безволосого выродка, удачно совпавшего с его пленением, проходит чуть меньше двух недель. Сам он все еще не в себе, чтобы поручиться за оценку сроков…

Стиб-Уиирта продолжают кочевать. Идут весь день, вечером разбивая временный лагерь, а на рассвете продолжают бессмысленное путешествие.

Они называют себя чу-ха-хойя и говорят на языке, который я неожиданно понимаю, причем все лучше и лучше. И даже начинаю предполагать, что это мой родной язык, просто забытый, и теперь возвращенный.

В остальном я продолжаю терять последние крупицы того, с чем не способен совладать помутневший разум. Полупроводник, танкер, поэзия, молекула, дворянство, кукуруза, противовоздушная оборона, оптоволокно, пантеон, журналистика, медуза, стволовые клетки, демократия и абстракционизм теряют для меня всякий смысл; становятся мыслительными миражами и с незаметной грацией подменяются новыми образами…

Цепочка бродяг неспешно идет мимо занесенных песками разрушенных построек из старого выщербленного бетона. Мимо гигантских металлических конструкций, врытых в песок дисков и колец, железных каркасов и обломков, знакомых смутно, слишком недостаточно для полноценных воспоминаний о моем прошлом или настоящем.