Целая компания, человек в двадцать, играла в хоккей в разных школах и колледжах, после чего отдыхает в Эрсли и проводит день в "Масонах". Познакомиться с ними приезжают студенты из Эрсли, и те и другие вместе купаются в бассейне на жарком июльском солнышке. Затеваются неофициальные соревнования по плаванию и прыжкам в воду. Самозваные чемпионы обеих стран демонстрируют свои трюки и свою скорость. Немцы - вероятно, профессиональные спортсмены, отобранные партией, - без труда выходят победителями; а потом молодые люди беседуют, растянувшись на траве или по двое, по трое прогуливаясь по лужайке. Серьезные лица, резкие жесты повадка, в которой сочетаются резвость ребенка, радость жизни и сила мужчины.

– Вот видишь, - говорит Нэнси Табите, стоя с ней у одного из окон второго этажа, - они и не думают убивать друг друга.

А позже, когда гости пьют чай в вестибюле и так оживленно болтают и спорят, что их слышно во всех уголках отеля, она идет к ним якобы для того, чтобы проверить, хватит ли им еды, а на самом деле, как догадывается Табита, просто чтобы потолкаться среди них, принять участие в этом молодом веселье. Сама же Табита вышагивает взад-вперед по верхнему коридору, изнывая от страха. Она боится, что в любую минуту может вспыхнуть драка или что все они, повскакав с мест, начнут бить стекла, разнесут в куски всю гостиницу. В этом сгустке молодости ей чудится опасная взрывчатая сила; даже их очарование, примитивное очарование Нэнси, помноженное на сорок, пугает ее. "Наверно, все они члены какого-нибудь "движения", думает она, и ей кажется, что весь мир полон молодежных движений. Каждый день она читает в газетах о студенческих беспорядках, забастовках, походах, бунтах, о резолюциях, принятых в Оксфорде или в Риме, в Бомбее или в Берлине и требующих революции, упразднения армий либо разрушения империй, свободы для всего мира, слияния всех религий или искоренения всех религий, истребления нацистов, или фашистов, или коммунистов, евреев, мусульман, индусов, европейцев в Азии или азиатов в Европе; и, чувствуя, что самый воздух насыщен молодым электричеством, она говорит себе: "Ну конечно, война будет, при таком-то эгоизме и бесшабашности. Если не Гитлер ее начнет, так кто-нибудь другой, или она сама начнется".

Возвращается Нэнси, разрумянившись от волнения, что-то насвистывая; вытянутые трубочкой губы словно целуют воздух иного, более просторного мира.

– Кончают они там?
– беспокойно спрашивает Табита.

– Да, я уже вызвала автобус. Славный они народ, бабушка, а у себя просто чудеса творят.

– Убивают и бахвалятся, эгоисты несчастные.

– Но они же не о себе думают, бабушка, они всей душой преданы Гитлеру. Это что-то поразительное.

– Да, все с ума посходили. А потом начнется война, и Годфри убьют, и все мы будем разорены.

Нэнси скорчила гримасу, означающую: "Бабушка в своем репертуаре", и деликатно удаляется. Насвистывать она опять начинает, только завернув за угол коридора. Табита идет справиться у метрдотеля, почему до сих пор нет автобуса. Она ждет не дождется, когда наконец уедут эти молодые люди с их опасными идеями, их увлечением революцией и Гитлером.

Гитлера она ненавидит так неистово, что от одного его имени ее бросает в жар. Когда Бонсер, чтобы похвастаться новым, уже третьим по счету, приемником, включает речь Гитлера, она уходит из дому. Нет сил даже слушать этот голос, подчинивший себе миллионную аудиторию. И, прочитав в газете слова "этот гений от демагогии", она гневно комментирует: "Хорош гений, просто лжец и обманщик".

Но именно поэтому она при имени Гитлера вся дрожит от ненависти и страха: лжет и обманывает он действительно гениально, а она знает, какую власть имеет ложь и надувательство, особенно над невинными душами. Она думает: "Лгут все - политики и националисты всех мастей, а молодые все проглатывают. И проглатывают охотно, ложь они предпочитают правде, она завлекательнее. Но без конца так продолжаться не может, это немыслимо. Заговори я о возмездии, меня бы подняли на смех, но возмездия-то они и дождутся".

110

Бонсер, как и Табита, уверен, что война будет и что она его разорит. Гитлером он восторгается безмерно, слушает все его речи, ничего в них не понимая, прочитывает три-четыре газеты в день и говорит всем, кому не лень слушать: - Будет, будет заваруха. Он их всех расколошматит, этот артист. Он и в книге своей написал, что люди - это стадо овец, а они за это лижут ему зад. Вот это да, вот это я понимаю, вот это молодец. Уважаю прохвоста - весь мир сумел охмурить, и поделом им, болванам.

Но восторг его полон горечи. Он пьет больше прежнего, начинает заговариваться. "Да, кончено наше дело. Сгубил он нас. А ведь мог бы дать старику умереть спокойно". Он плачет, вообразив, что у него рак и что Табита обирает его. Ночью, полупьяный, вваливается в чей-то номер и успокаивает перепуганного постояльца: - Ничего, ничего, не пугайтесь. Я умираю, только и всего. Отравили меня. Но это неважно. Все мы скоро умрем, дай только Гитлеру за нас взяться.

Однажды с ним случился припадок, что-то вроде падучей, и его уложили в постель. Врача он встречает словами: - Умираю, доктор. Ну и пусть. Надоела эта чертова жизнь, хватит с меня. Только не оставляйте меня с этими женщинами, они меня доконают. Знаю я их штучки, стервы все как одна.

Его перевозят в Эрсли, в больницу, и он шлет Табите отчаянные записки: "Забери меня отсюда".

Табита посылает к нему другого врача, и тот докладывает:

– Переезд он выдержит, но риск все же есть. В семьдесят один год инсульт, даже легкий, дело нешуточное. А с другой стороны, депрессия тоже может сыграть отрицательную роль.

Табита заказывает санитарную машину и готовится ехать за полковником. Однако накануне, встревоженная вестью о вторжении немцев в Польшу, звонит проверить, точно ли будет машина.