По нежному личику Гюллюгыз я понял, как она растерянна и огорчена. Глаза ее наполнились слезами, и капли медленно стекали по щекам.

— Тяжелее всего оставлять тебя здесь… — Я взял ее руки в свои ладони.

Она чуть отстранилась от меня.

— Если бы Фирюзу кто-нибудь сосватал, все было бы иначе. Пока старшая сестра сидит дома, и меня никто не возьмет замуж. А теперь и ты уходишь — единственный мой друг… — Она долго молчала, потом обратила ко мне мокрое от слез лицо. — Пойдем, поднимемся на скалы. Ты прав, тебе надо уходить отсюда, иначе станешь таким, как дядя Магеррам.

Она шла впереди, а я поднимался за нею. Горный ветерок обвевал наши лица, лохматил волосы. Гюллюгыз придерживала свою длинную юбку, вздымавшуюся колоколом.

Мы поднялись на плоскую вершину холма. Перед нами, насколько хватало глаз, простирались поля, засеянные пшеницей и ячменем. Кое-где среди колосящихся хлебов краснели маки, синели пучками росшие васильки. Прямо у наших ног, на склоне холма, поднимали к солнцу свои головки лиловые фиалки. Из кустарника, потревоженные нашим приходом, выпорхнули серые куропатки, они подняли такой переполох, словно хотели отогнать нас. Наверно, в кустах было гнездо. К нам доносился журчащий голос горного ручья, стекавшего с соседнего склона. Над нами взмывали в синее небо птицы.

Здесь я вырос, здесь научился любоваться родными просторами.

— Запомни все это, Будаг! А я никогда тебя не забуду! — Она улыбнулась, но голос у нее дрожал.

— А мое сердце, Гюллюгыз, остается с тобой!

Неожиданно она подбежала к большому валуну, подняла маленький осколок камня и, положив свою косу на валун, отсекла от нее конец. Мягкую прядь каштановых волос она положила мне на ладонь и прикрыла своей, чтобы волосы не разлетелись.

— Иногда смотри на эту прядь и вспоминай обо мне и о сегодняшнем нашем разговоре.

Я не сдержался и привлек Гюллюгыз к себе. После секундного колебания она выскользнула из моих объятий и, взяв за руку, повлекла за собой. Мы спустились к изгибу ручья, где Гюллюгыз ловко сорвала стебель серебристой осоки. Быстрым движением она рассекла кожу на запястье своей руки, а потом так же стремительно разрезала и мою руку. Свой платочек она смочила моей и своей кровью.

— Сегодня я совершила три греха сразу, да не осудит меня за это аллах всемогущий! — сказала она с грустью, — Чужой мужчина прижимал меня к своей груди. Камнем отрезала волосы и отдала чужому. Свою кровь смешала с кровью чужого… Но я не боюсь ни гнева аллаха, ни мук ада, потому что ты не чужой мне. Теперь каждый раз, когда я приду сюда, я вспомню тебя. А этот платочек, который соединил нашу кровь, пусть станет залогом твоего возвращения.

Гюллюгыз положила платок в расщелину скалы и прикрыла ее камнем. После минутного молчания она прижалась ко мне и замерла, словно прислушиваясь к стуку моего сердца.

Мне было шестнадцать, когда я присоединился к односельчанам, которые собрались на заработки в Баку.

Готовясь в путь, я вспомнил то время, когда, пристроившись к каравану, шел за солью в Нахичевань. Обычно караван шел ночью; чтобы не мучиться в дороге под изнуряющим солнцем, мы простаивали днем где-нибудь в холодке, под развесистыми вязами или серебристыми ветлами на берегу реки. Я не отставал в пути от взрослых мужчин, проделывающих пешком этот путь не впервой. На стоянках я, как и они, кормил своих ослов, давал им сено с ячменем, снимал переметные хурджины с их натруженных спин, они были потные, и я протирал их. Каменную соль на ослов грузили мужчины, это была их привилегия, а в остальном я не отставал от взрослых. Все должно быть так же, как и в походе за солью. Разница лишь в том, что в Нахичевань дорога вела через Эрикли, а в Баку — через Уч-тепе, Три холма.

И на этот раз путники вышли из Вюгарлы с вечера, когда в селе еще не ложились спать. Это обстоятельство, да еще и то, что мать собрала для отца небольшую посылочку, помогли мне уйти из дома, не вызвав ничьих подозрений.

Положив в старенький мешочек только что связанные шерстяные носки и еще какие-то мелочи, мать зашила его и протянула мне:

— Сын Ямадж-Сафара, Кадыр, уезжает в Баку. Попроси его захватить посылочку отцу.

— А письмо отцу не напишешь?

Мама упрямо проговорила:

— Напишу, когда от него получу.

Я вышел из дома, но пошел не к Кадыру, а к месту сбора отъезжающих. Здесь уже стояли навьюченные лошади, принадлежавшие проводникам, было много провожающих, слышались напутствия, плач, сетования на жизнь и судьбу, которая разлучает людей. Никто не обращал на меня внимания. Начали прощаться. Один из уезжавших взял у меня мешочек.

— Не волнуйся, в Горисе уложу получше твой подарок отцу.

Я молчал.

И вот тяжело нагруженные лошади, ведомые под уздцы проводниками, тронулись в путь, и за ними потянулись остальные. Провожающие шли до околицы, потом начали отставать. На меня по-прежнему никто не обращал внимания.

Когда наш небольшой караван отдалился от села и присоединился к группе, которая тоже шла в Горис, меня заметили. Односельчане удивились, что я все еще иду с ними, и начали уговаривать вернуться в село, пока еще не поздно. Но я признался, что направляюсь с ними в Баку, хочу повидать отца.

Луна еще не взошла. Было прохладно. На полях сгущалась тьма. Мои спутники вполголоса говорили о чем-то, но я не вникал в суть их тревог. Большая дорога уводила меня от дома. Подковы лошадей позванивали в ночной тишине и изредка высекали искры из камней. Взошла молодая луна и медленно поплыла в сторону Нахичевани. Мелькнуло стеклом озеро. В прошлом году к этому времени оно совсем высохло, а теперь его чаша была до краев полна.