— Чему ты улыбаешься? — спросил меня Керим.

— Помнишь, как я выступал в женском клубе? До сих пор уши горят, как подумаю о том, как опростоволосился!

Да, я мечтал о своем, но рок готовил новые беды.

Утром я проснулся позже обычного и с трудом заставил себя встать с постели. Я не мог понять, отчего так ломит и ноет во всем теле, будто меня избили. Превозмогая дурноту, я, как всегда, направился к городской библиотеке. Но идти не мог — ноги не держали. Тяжелая усталость навалилась на меня, я остановился передохнуть недалеко от базарной площади.

На заборе, к которому я прислонился, висели объявления и афиши. В здании той самой школы, где мы выступали со спектаклем «Права батрака» теперь показывали «Аршин мал алан» и совсем неизвестные мне пьесы: «Ага Керим хан Ардебильский», «Коварство женщины» и «Храпун».

«Хорошо бы как-нибудь выкроить время и пойти на спектакли», — подумал я. Но мысль эта не удержалась в голове — меня взволновало мое состояние: что со мной?

В висках гулко стучало, голова раскалывалась от боли, ломило поясницу, жар волнами подкатывал к сердцу.

Я понял, что надо попытаться, пока не поздно, вернуться домой.

Не помню, как я переступил порог школы, как разделся и лег в постель. Дремота навалилась на меня, от жара горело лицо.

— Ты, наверно, заболел! — с тревогой сказал Керим. — Чем тебе помочь?

— Если бы ты помассажировал меня, может, тогда стало бы немного легче.

Керим откинул одеяло с моей спины и стал энергично мять мои плечи, спину, поясницу, даже ноги. Он прошел вдоль всего позвоночника, разминая каждую мышцу своими сильными руками. Потом укутал меня, принес горячего супа и кормил, как маленького, с ложки. Заставив меня съесть полную тарелку, немного подождал, пока я не вспотею. А потом мягкой сухой тряпкой вытер и растер меня и снова укутал.

Я то проваливался в сон, то просыпался, чувствуя во рту горечь. И так до самого утра.

А утром попытался встать с постели, но не смог: не было сил. И снова задремал. Когда днем захотел поднять голову от подушки, у меня все поплыло перед глазами.

Керим неотлучно был со мной: то вытирал испарину со лба, то приносил еду или питье, то укутывал меня поплотнее, чтобы я пропотел.

Вечером в четверг я вспомнил, что на завтрашний день молодые учителя из Курдистана пригласили меня в Дашалты на шашлык. Не желая выглядеть обманщиком или неженкой в их глазах, я заставил себя встать. Мне показалось, что болезнь отступила. «Может, это была обыкновенная простуда?» — упорно уговаривал я себя. И действительно почувствовал улучшение и поднялся. Меня тянуло назад в постель, но я решил себя перебороть.

Керим уговаривал не идти.

— Ты простужен, — твердил он, — отлежись день-два, а шашлык от тебя никуда не уйдет!

— Дело не в шашлыке, Керим, ребята будут ждать меня, я должен идти, — упорствовал я.

Он проводил меня до дома, где квартировали мои новые друзья и, как я его ни уговаривал, вернулся в школу.

Когда фаэтоны выехали из города, я почувствовал, что снова горю. Снял пиджак, чтобы ветром чуть остудило, лицо.

Въехали в лес, и повеяло прохладой.

Фаэтоны остановились неподалеку от родника. Молодые приятели Ильдрыма взяли с собой двух ягнят. Пока они свежевали их, разделывали на шашлык и нанизывали на шампуры, прошло часа три.

Я почувствовал, что мне с каждой минутой становится хуже: ломило поясницу, появилась противная сухость во рту, от жара готова была расплавиться рубаха. Но я убеждал себя: «Не раскисай, возьми себя в руки, не порть ребятам веселье!» И усиленно показывал, что мне очень весело, что и я способен шутить и смеяться.

Задымился костер, шампуры с мясом дымились над жаром раскаленных углей. Началось пиршество.

Я очень люблю шашлык, но ел в тот раз мало. Почувствовав сильную жажду, спустился к роднику и припал губами к холодной струе. И вдруг хворь, которая несколько минут назад не давала о себе знать, словно на время затаилась, вновь напомнила о себе. Я чувствовал, что жар, одолевавший меня несколько дней, снова охватил меня. Я словно горел в огне! И тут я пожалел, что зря не послушался Керима! Напрасно возомнил, что, если захочу, смогу прогнать болезнь из своего тела.

Я с трудом вернулся к костру и, наклонившись к Ильдрыму, сказал ему на ухо, что заболел. Он только приложил руку к моему лбу, как тут же вскочил на ноги. Я отошел в сторону, не в силах вдыхать запахи дыма и шашлыка. Словно туман застлал все вокруг и ватой заложило уши.

Очнулся я в фаэтоне, но кто был рядом со мной, как далеко мы были от города — не знал. Помню только, что всполошился Керим, когда фаэтон въехал в ворота партшколы. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, то увидел над собой лицо Керима.

В эти дни то и дело я проваливался в сумрак сновидений, потом вдруг наступала ясность. Я кричал во сне и просыпался от своего крика, спасался от бегущих за мной собак и пробуждался, как только одна из них хватала меня за ноги.

Я бредил, и мне казалось, что кто-то душит меня, мой язык был тяжелым и не ворочался во рту. Иногда я шел над пропастью и едва сдерживал дыхание, боясь упасть.