— Думаю, что стреляли в секретаря партийной организации, а не в тебя. Три человека из Алиянлы были лишены права голоса и считали это делом рук Шираслана.

— Но ведь они должны были понимать, что подозрение падет на них! Не кажется ли тебе, что глупо подставлять свою голову просто так? Наверно, и эти алиянлинцы все понимали, глупо ведь убивать, зная, что от возмездия не уйти.

— Ты слишком многого ждешь от этих бандитов!

Меня усадили на арбу, запряженную буйволами. Горхмаз уселся рядом.

Мы ехали всю ночь. К утру были в Лачине. Горхмаз повез меня к зданию, где помещались уездный здравпункт и больница. Нас встретил хирург Мансур Рустамзаде, который тщательно осмотрел меня. Его диагноз звучал еще более категорично, чем Биляндарзаде: операции должны быть сделаны сегодня же — и на ноге, и на руке. Надо немедленно удалить пулю из бедра и осколки кости из ключицы.

Мансур Рустамзаде не стал медлить, и меня положили на операционный стол.

Десять долгих дней я провел в больнице. Но каждый день меня навещали друзья — Нури и Джабир. К сожалению, в тех волостях, куда они были направлены уполномоченными по выборам, все же сторонникам Рахмана Аскерли удалось протащить двух беков, хотя большинство бывших хозяев Курдистана не попало на уездный съезд.

Мне было обидно, что Тахмаз Текджезаде ни разу не поговорил со мной, когда приехал расследовать убийство Шираслана в Мурадханлы. И здесь, в Лачине, я еще не видел его. Но наконец и он пришел навестить меня — пришел с хорошими новостями. Он рассказал, что арестован Кепюклю, а Мусе Зюльджанахову вынесен строгий выговор за халатное отношение к своим обязанностям.

— Я понимаю, — сказал Тахмаз, — ты вправе обижаться на меня. Но в моем отношении к тебе ничего не изменилось. Просто я не хотел давать козыри в руки твоим противникам. Я был уверен, что ты не стрелял в Шираслана, как это утверждали некоторые, но мне было важно, чтобы истина восторжествовала с помощью неопровержимых доказательств. А теперь, когда один из убийц найден и задержан, а о другом известно, что он скрылся в Иране, никто не сможет упрекнуть меня, что мы с тобой друзья и потому я выгородил тебя.

— Что ж, может быть, ты и прав. Хотя должность сегодня есть, а завтра ее нет. А дружба мужчин — что нерушимая крепость!

— Я рад, что ты так думаешь, Будаг!

Друзья рассказали, что обо мне не раз спрашивал секретарь укома партии. Сначала везде кричал о моих левацких загибах, а потом вдруг успокоился и стал проявлять обо мне заботу.

Наверно, решили мы, он с кем-то повыше говорил обо мне, и ему дали понять, что в обиду меня не дадут.

А еще через некоторое время пошли разговоры, что Рахмана Аскерли от нас переводят. Но куда — никто не знал.

Больница, в которой я лежал, стояла на окраине Абдаллара, у дороги, ведущей из Лачина, а значит, и с гор. Глядя в окно, я часами наблюдал, как шли кочевья с эйлагов.

Сентябрь был на исходе, и овечьи отары день и ночь спускались на равнины. Казалось, не будет конца этому живому, струящемуся потоку. Я слушал разговоры медсестер; одна из них говорила, что есть отары в тысячу голов. Смешные, только с виду неуклюжие животные спешат за вожаком, тряся тяжелыми курдюками. Молчаливые чабаны проносились на быстрых конях, следя за движением отар; женщины следили за лошадьми, на которых был навьючен скарб кочующей семьи. Мне не надоедало подолгу наблюдать за этой беспрерывной лавиной. Это движение словно вливало в меня жизненные силы: хотелось что-то делать полезное, нужное людям, кормящим наш край.

На следующий день после того, как меня выписали из больницы, Нури устроил новоселье по случаю получения квартиры в только что отстроенном доме.

Тетушка Абыхаят несколько дней готовилась к торжеству. Были созваны все друзья ее сына. Кроме меня и Джабира здесь были Тахмаз Текджезаде, доктор Мансур Рустамзаде, оперировавший меня, военком нашего уезда, только недавно назначенный на эту должность (у него уже были три кубика в петлицах). Приглашен был еще директор почты, но его ждали немного позже.

Я не спускал глаз с военкома. Он был одного возраста со мной, но казался и старше, и солиднее.

Чего только не было на столе! У меня глаза разбегались…

Мы шутили, что стол у нас мужской, а Абыхаят грозилась никогда больше ничего не устраивать для нас, пока не женимся. Даже если женится только ее Нури, говорила она, то и тогда холостяков и на порог не пустит!

Нури просил Джабира купить вина, а в городе ничего, кроме водки, он не нашел. Но все только притрагивались к своим рюмкам и не пили, стараясь, чтобы другие не заметили этого.

Нури предложил выбрать тамадой Мансура Рустамзаде, который был старше нас. Ему минуло сорок, но он тоже не был женат. Застольную речь Мансур начал с чтения стихов Физули, потом перешел к Вагифу и Сеид Азиму Ширвани. Сколько знал он газелей и стихов!..

Тамада заканчивал свой тост в честь матери хозяина дома, когда в дверь постучали — это пришел опоздавший директор почты. Вместе с ним в квартиру вошел начальник политуправления Омар Бекиров. Он оглядел всех веселым взглядом и медленно сказал: