Старший брат был нем: хмурился и молчал. Младшие в его присутствии затихали, но стоило нам остаться одним, как показывали мне свое расположение. И жена старшего брата, довольная, что муж угомонился, тихо радовалась, но внешне держалась со мной сухо, чтоб не злить мужа…

Прошли недели, и однажды я двинулся в путь.

О дороги!.. Полные опасностей и неожиданностей!.. Нас было трое, идущих здесь два года назад. В те дни справа от меня шел отец, слева — мать. А сейчас в сердце боль, и сам я согнулся под тяжестью дум. Будто ветви мои сломала буря, а зимний ветер сорвал листья. Смогу ли и вновь воспрянуть духом? Я устал от дорог, а дороги устали от меня.

Говоря сам с собой, я коротал время, а между тем чувствовалось, что уходит серый месяц март, такой свирепый в этом году, — погода улучшилась, а вскоре зазеленеют поля, овеет весенними ветрами карабахскую землю.

Миновав Хонашен, я ступил на низины Марзли. Еще идти и идти. Еще топтать эту липкую грязь. Как люди, так и природа словно хотят испытать мои силы и терпение.

На низинах уже чувствовалось приближение весны: светло-зеленые луга радовали сердце, по бархатистому ковру были разбросаны цветы.

Я думал о том, что никак не найду себе постоянное пристанище. С тех самых пор как мы покинули Вюгарлы, я все время иду и иду по дорогам, из села в село, с кочевья на кочевье. Мое сердце тянулось к единственной родной душе, которая осталась у меня на земле, — к моей сестре. Я только не знал, как осмелюсь сказать ей о смерти родителей и сестер, когда она спросит меня о них.

Надо идти, чтобы поскорее добраться до заветного дома, где живет сестра.

Я убыстрил шаг, усталости как не бывало. Дойдя до реки Каркар, я остановился пораженный, меня охватил ужас: река стремительно несла свои мутные воды, с ревом грабастая все, что попадалось на пути.

И лижут, и лижут, расширяя русло и отхватывая новые клочья от берега, быстрые грозные волны.

И в том, что река Каркар раньше обычного разлилась мутным потоком, были повинны дожди, обильно выпавшие у ее истоков.

Понимая немыслимость затеи перебраться на тот берег, я пошел, оглушенный ревом реки, в близлежащее село и постучал в первый же дом, так как валился с ног от усталости. Мне открыл пожилой человек, который сразу пригласил меня внутрь. В доме за накрытой скатертью сидели еще трое мужчин.

Хозяин угощал гостей пловом. Он тут же наполнил и для меня тарелку.

Как я узнал из беседы присутствующих, хозяин писал стихи и подписывал их — «Багбани» что значит «Садовник».

Я, оказывается, прервал чтение. Не глядя на меня, он продекламировал, и я запомнил две строки, поразившие меня:

Как будто обо мне эти стихи: «…дни, полные ужаса».

Я молча сидел, прислушиваясь к разговору взрослых. Оказывается, старший сын Багбани был большевиком и, занимая высокий пост, жил в столице. Сам Багбани, как я уловил, не очень любил рассказывать о сыне. Когда я спросил о нем, он только махнул рукой, а потом из разговоров я узнал, в чем дело: сын недавно приезжал с большим начальником из столицы и при всем народе вырвал из рук отца Коран и бросил его в костер со словами: «Долой невежество!»

Хоть глаза у меня слипались от усталости, я с большим вниманием слушал все, о чем говорили эти интересные люди.

Я переночевал в доме Багбани, а утром сел на арбу, отправлявшуюся в Агдам, и волы перетащили нас на другой берег Каркара.

У села Мурадбейли я сошел и отсюда пошел пешком. В стороне осталось Эйвазханбейли.

Я миновал Чеменли, сердце мое сжималось от горестных дум: по этой дороге мы бежали с отцом и матерью от Алимардан-бека из Эйвазханбейли. От тоски я неожиданно запел пастушью песню о том, как люди спешат всегда к себе домой и только бездомному путнику некуда спешить.

Голос мой разливался по долине, но донесся ли он до Учгардаша?..

А вот и колодцы — и тот, с которого я гнал голубей. И не они ли взлетели, завидев меня? Этот колодец вырыл отец Керима.

А вот и Эшгабдальские луга, где мы с Керимом пасли скот… Ничто не изменилось, все такое же, каким было, когда мы оставили эти места. Будто не было ни зимних вьюг и метелей, не было горя и смертей.

Изменился только я. А еще появились могилы моих родителей, над которыми прошумела ветрами зима. И одежда моя истлела на мне. Новой была только белая рубашка, которую дала мне Сона, да еще новые, из разноцветных ниток, шерстяные носки, связанные ее руками.