— Дурак Нихад… Еще немного — и я стану таким же, как он, — пробормотал он.

До сих пор Омер считал своего рода доблестью высказывать вслух все, что думал и чувствовал. Это казалось ему признаком уверенности в себе. И на сей раз он не видел необходимости изменить своему принципу.

— Как ее зовут?.. — размышлял он вслух. — Кажется, Маджиде. Да, не очень красивое имя. Наверное, ее отец услышал его от какого-нибудь чиновника… Но независимо от того, нравится или не нравится мне ее имя, я непременно скажу ей завтра, что влюбился без памяти…

Он постарался вызвать в памяти лицо девушки, но ему это не удалось. Он только увидел ее как бы издали — стремительную походку, покачивающиеся завитки волос над необычайно красивой, тонкой шеей.

Она стройна, у нее волевой подбородок. А вот какой формы губы или цвет глаз — этого он не помнил.

— Ну какое это может иметь значение?! — пробормотал Омер вслух. — Главное, она не похожа ни на кого в целом мире. Итак, завтра, завтра…

Тут он припомнил, какое горе постигло Маджиде, и даже укорил себя в эгоистической забывчивости.

Может быть, она разделась и легла в постель. А может, сидит, съежившись, в углу комнаты и не смыкает глаз. Или следит за тем же самым бегущим по небу облаком, что и он. Бедняжка, остаться совершенно одинокой в восемнадцать лет! Она вдали от дома, окружена чуждыми ей по духу людьми. Омер знал, как слабеют в такие минуты люди, как ищут, с кем бы поделиться горем.

«Завтра постараюсь ее утешить», — подумал он, но тут же устыдился пошлости собственных мыслей и пог. юрщился. Как ни пытался он обуздать свое воображение, ему это не удавалось. Перед мысленным взглядом проносились картины, одна другой трогательней: он изливает душу перед девушкой, а она ласково и мило внимает.

Омер знал по опыту, что события, мысленно пережитые им, пригрезившиеся в мечтах, никогда не осуществляются в реальности. И при этом полагал, что желания его, по сути, вполне осуществимы, просто судьба несправедлива к нему. Он решил больше не мечтать о сближении с Маджиде. Ведь стоит только вообразить ее своей, как непременно постигнет разочарование. А на сей раз, вопреки обыкновению, неизмеримо важнее были не иллюзии, а реальность. Дабы обмануть судьбу, он пустился на хитрость: стал уверять себя, что все будет плохо. Мозг, уставший от дневной сумятицы и все еще под действием винных паров, постепенно затуманился. Омер заснул у открытого окна, склонив голову на подушку, набитую морской травой.

Когда Омер проснулся, еще не рассвело. Только тонкая белая полоска забрезжила вдали за деревьями сада. Омер потянулся. Слегка ломило шею, так как он спал в неудобной позе; он был молод, и ночная прохлада не повредила ему. Только лицо и руки были неприятно влажными: то ли он обливался потом во сне, то ли воздух был сырой. Омер вытер лицо и руки платком, долго протирал очки. Все еще спали, и он не пошел умываться, чтобы никого не тревожить. К тому же ему было лень двигаться. В саду пели птицы. Еще совсем крошечные листочки шевелились под мягким дуновением ветра и слабо шелестели. Было необыкновенно приятно смотреть, как одна за другой гаснут звезды на небе. Грязные, поросшие мохом черепичные крыши, казалось, оживали в свете зарождающегося дня; прозрачные, как кисея, испарения над деревьями и домами таяли, пропадали. Вся эта картина наполнила Омера; бодростью и силой. |

— Стоит все-таки жить, если есть на свете такая штука, как весна, — пробормотал он.

Улицы постепенно оживали. Пронзительный скрежет первых трамваев заполнял город. В садиках соседних домов слышался стук деревянных башмаков, хлюпанье насосов, плеск воды. С шумом распахнулись, железные ставни на одном из окон. Урча пронесся по улице автомобиль и свернул на проспект.

Омеру подумалось, что не только жизненный уклад его родственников, но и жизнь всего города разнохарактерна и пестра, словно состоит из множества заплат. Природа и техника, тысячелетняя древность и нынешний день сосуществуют рядом. Красота и фальшь, полезное и ненужное уживаются друг с другом, переплетаются и громоздятся одно на другое.

Кто-то завозился на первом этаже: это, должно быть, встала Фатьма, готовит завтрак. Омер подошел к зеркалу, поправил галстук, причесался. Он решил подождать немного, а потом пойти умыться и напиться воды.

В соседней комнате послышались шаги, открылась дверь. Омер вскочил и, не успев ничего сообразить, оказался в зале. Маджиде с полотенцем в руках уже прошла в умывальную. Через приоткрытую дверь он заметил ее белый ночной халат и спутанные волосы. «Значит, она спала раздевшись», — подумал молодой человек. Это ему показалось странным, будто сон в одежде был признаком истинного горя.

Маджиде умылась и, вытирая лицо, неторопливо возвращалась в свою комнату. Омер растерянно оглянулся по сторонам и, схватив маленькое розовое полотенце, висевшее на спинке стула, принялся мять его в руках.

Подняв голову, девушка равнодушно посмотрела на него, словно не узнавая, и вяло обронила:

— А, это вы? Бонжур.

Омер, похлопывая себя по коленям скрученным полотенцем, ответил ей с чисто детским воодушевлением:

— Да, это я. Я пришел поздно… Вы уже спали… То есть рано ушли к себе… Я не мог с вами увидеться… Да отойдет ваше горе в прошлое. То есть дай вам бог здоровья!