И вот однажды Самсон, по своему обыкновению, стоял у господского дома, когда мисс Нелли занималась с учителем музыки. Окна были открыты. Он услышал, что они встали из-за рояля, поговорили немного и ушли. Услышал, как дверь за ними закрылась. Самсон подкрался к окну и сунул голову в комнату: там никого не было. Он всегда чувствовал, если кто-нибудь находился рядом. Он занес ногу на подоконник и сел на него верхом. Мать много раз пугала его, что, если он будет "шляться" возле дома, хозяин спустит на него огромного мастиффа. Как-то Самсон слишком близко подошел к собачьей конуре и ощутил на своем лице свирепое дыхание пса. Он вспомнил об этом, но перенес через подоконник вторую ногу.

В темноте он нашел ощупью "ту вещь", ее пасть. Он тихонько коснулся ее, и она тихонько, ласково отозвалась. Он вздрогнул и замер. Потом стал ощупывать ее всю, пробежал кончиками пальцев по гладким бокам, погладил изогнутые ноги, попробовал определить ее форму и величину, место, которое она занимает в сплошной непроглядной ночи. Вещь эта была холодная, твердая и ни на что другое в окружавшем его черном мире не похожая. Он снова сунул пальцы ей в пасть и прошелся ими из одного конца в другой - оттуда раздался густой рокот. Почему-то он понимал, что нажимать надо пальцами, а не кулаками или ногами. Повинуясь чутью, он постигал этот предмет, не имеющий ничего общего с живой природой, и сливался с ним, как будто зная; что благодаря этому инструменту он станет человеком, прославится. Перепробовав все звуки, он начал подбирать отрывки из пьес, которые разучивала мисс Нелли, они уже принадлежали ему, уже засели в его жалкой, вытянутой головенке, настойчивые, как инстинкты животных.

Открылась дверь; мисс Нелли и ее учитель застыли на пороге, но слепой Самсон, такой чуткий к присутствию посторонних, даже не заметил их. Он подбирал мелодию, которая сама ждала его на этих больших и маленьких клавишах. Когда он на секунду запнулся, потому что звук показался ему неверным и он хотел найти другой, мисс Нелли тихонько его окликнула. В ужасе он круто повернулся, метнулся вперед в темноту, ударился головой об оконную раму и с отчаянным воплем, обливаясь кровью, упал на пол. С ним случилось то, что его мать называла "падучей". Позвали врача, и тот дал ему опиум.

Когда Самсон очнулся, молодая хозяйка снова подвела его к роялю. С ним пробовали заниматься разные учителя. Они находили у него абсолютный слух и удивительную память. Совсем маленьким он мог на свой лад повторить любую услышанную им мелодию. Пусть он брал не те ноты, основной мотив никогда не ускользал от него, и он передавал его по-своему - необычно и не так, как полагалось. Он приводил своих учителей в отчаяние. Д'Арно не в состоянии был учиться, как другие, его игра не поддавалась шлифовке. Так он навсегда и остался негритянским самородком, играющим варварски, но несравненно. С точки зрения фортепианной техники, он и впрямь играл прескверно, но зато это была подлинная музыка, пронизанная безупречным чувством ритма; развитое у него сильнее остальных чувств, оно обуревало его погруженную во тьму душу и ни на секунду не давало покоя телу. Слушая и наблюдая д'Арно, вы видели негра, наслаждающегося так, как умеют наслаждаться только негры. Казалось, все радостные ощущения, доступные созданиям из плоти и крови, разбросаны по этим черно-белым клавишам, и он, смакуя, вбирает их своими желтыми пальцами.

В самый разгар бравурного вальса д'Арно вдруг перешел на тихую медленную мелодию и, обернувшись к одному из стоявших сзади, прошептал:

– Там кто-то танцует.
– Он мотнул круглой головой в сторону столовой. Верно, девушки: слышно, что ножки маленькие.

Энсон Киркпатрик забрался на стул и заглянул в окно над дверью. Спрыгнув, он распахнул двери и выскочил в столовую. Там кружились в вальсе Тина с Леной и Антония с Марией Дусак. Они тотчас отскочили друг от друга и со смехом бросились на кухню.

Киркпатрик поймал Тину за локоть:

– В чем дело, девушки? Что же это вы танцуете одни, когда рядом полно умирающих от скуки мужчин? Ну-ка, Тина, представь меня своим подружкам.

Девушки, все еще смеясь, пытались удрать. Тина казалась встревоженной:

– Миссис Гарднер это не понравится, - возражала она.
– Знаете, как она рассердится, если вы будете тут танцевать с нами?

– Миссис Гарднер в Омахе, детка. Вас, кажется, зовут Лена, да? А вы Тони и Мария? Ну что, угадал?

О'Рэйли и другие гости уже ставили стулья на столы. Джонни Гарднер выскочил из кабинета.

– Тише, тише!
– умолял он.
– Разбудите кухарку, тогда я пропал. Музыки она не слышит, но стоит передвинуть что-нибудь в столовой, она уже тут как тут.

– Чего ты волнуешься, Джонни? Уволишь кухарку и пошлешь Молли телеграмму, пусть везет другую. Успокойся, все будет шито-крыто.

Джонни качал головой.

– Нет, вы не знаете, - доверительно сказал он.
– Стоит мне здесь, в Черном Ястребе, выпить лишнего, Молли это учует даже в Омахе!

Гости смеялись и хлопали его по плечу:

– Ничего, с Молли мы сами все уладим. Не вешай нос, Джонни.

Молли - это была, разумеется, сама миссис Гарднер. "Молли Боун" - было выведено большими синими буквами на блестящих белых боках гостиничной тележки, "Молли" - было выгравировано на кольце Джонни, на крышке его часов и на сердце, несомненно, тоже. Он был любящим мужем и считал свою жену удивительной женщиной; он твердо знал: не будь ее, сидеть бы ему всю жизнь простым служащим в чьей-нибудь гостинице.