— Привет, — вздрагиваю, когда над ухом раздаётся насмешливый голос, — новенькая, да?

Говорить с этим парнем не способна физически, потому что язык немеет. Сердцебиение моментально ускоряется, и я, как пустоголовая дурочка, громко сглатываю. Тело тут же напрягается, чувствуя опасность. С трудом заставляю себя перевести взгляд с Тоши на его друзей. Они противно скалятся, а блондинка и вовсе скрещивает руки на груди и постукивает носком туфельки по асфальту. Картинка с негодующими массами меня тут же отрезвляет.

— Да, — показываю всем видом, что мне не интересен диалог с местной знаменитостью, и без отрыва смотрю на дорогу. Чёрт! И где Жанна Павловна запропастилась?!

— Ты не многословна, — усмехается. Уговариваю себя на него не смотреть, и сама себе проигрываю. — Может, тебя подвезти? Погода паршивая…

Отрицательно качаю головой и ловлю носом микроскопические капли дождя. Небо решает надо мной поиздеваться, не иначе?!

— Ты подумай, — улыбается так мило, что сердце до горла подскакивает.

— Я тебя не знаю.

— Антон, — протягивает мне руку, на которую я таращусь, словно на неопознанный объект, — а ты?

— Я тебя не знаю, как человека, Антон, — выдыхаю с облегчением, когда за воротами мелькает серебристая иномарка Жанны Павловны, и спешу подняться на ноги, роняя на ступеньки пару книг, — ой…

— Так давай подружимся, — наклоняется и помогает поднять упавшие учебники. Сплетаемся взглядами. От кратковременного зрительного контакта у меня снова прогрессирует асфиксия. Ненормально ведь так пялиться друг на друга?! Или…

— Тоша! — взвизгивает блондиночка. — Нам пора!

Я резко выравниваю спину и ловлю мамины жесты вдалеке, чувствуя лёгкое разочарование от того, что нас прервали. Жанна с радостным выражением лица направляется навстречу и излучает приторный оптимизм, который будоражит не самую лучшую мою сторону. Мысленно отмахиваюсь от нее и шагаю вперёд, сгорая от какого-то нового чувства, которое разливается кипятком по внутренним органам.

— Ты так и не ответила, — Антон дарит лучезарную улыбку. Ещё немного, и у меня ноги откажут от волнения, которое пробегает по всему телу, и я не могу отнести его к категории «неприятного». Оно вызывает трепет и отторжение одновременно.

— Не получится у нас с тобой дружить, — спокойно произношу, хотя язык отказывается поворачиваться.

— Почему? — хмурится, убирая руки в карманы брюк.

— У тебя уже есть подруга, — киваю на одноклассницу, — То-о-о-ша, — намеренно протягиваю, — а за помощь искреннее спасибо.

Стараюсь держать лицо, отворачиваясь от парня, и быстрым шагом иду к Жанне. Дружить я не хочу, но и врагами обзаводиться тоже.

— Тебе нравится? — с нескрываемым волнением спрашивает мама, пока я рассматриваю комнату, которую она окрестила моей. Стены выкрашены в нежный персиковый цвет. Потолок белый натяжной с встроенными по всему периметру лампочками для слабой подсветки вечером или ночью и простой люстрой с белым плафоном, напоминающим по форме шейный бандаж для животных. Окно и дверь на балкон закрыты жалюзи. Около окна стоит ученический стол, рядом удобное компьютерное кресло, у стены раскладной диван светло-коричневого цвета и ближе к выходу шкаф с зеркалом.

Я рассматриваю интерьер своего нового жилища с часто бьющимся сердцем, потому что он напоминает мне комнату, в которой я провела всё своё детство. Тогда папа был жив, сам делал ремонт, выкрашивал стены в бесящий его персиковый оттенок, встраивал лампочки в спинку моей кровати, ведь мне хотелось, как в кино, — светящееся чудо над головой. Причудливый рождественский дух перед сном. Так глупо, но сейчас это воспоминание вскрывает мне вены. Без анестезии. Однако я стойко выдерживаю молчаливую паузу, глядя на то, как Жанна Павловна кусает губы чуть ли не до крови. Наверное, впервые я вижу её в болезненном состоянии ожидания. У меня нет ни капли жалости к этой женщине. Наоборот, мне хочется, чтобы она страдала так же, как и я, когда осталась без родителей на попечении у тётки.

— Разве тебе важно моё мнение? — кидаю рюкзак на пол около стола и впитываю каждую эмоцию, проявляющуюся на лице матери. Ей не по душе мои высказывания. Да, они резкие и причиняют боль. Обязаны причинять. Чтобы человек страдал, у него должна быть совесть, а Жанна Павловна не может похвастать таким качеством.

— Лиза… — выдыхает и прикрывает лицо рукой, изображая расстройство. — Перестань, пожалуйста, так себя вести.

— Как?

— Словно я тебе чужой человек, — вновь направляет на меня свой просящий взгляд. Я игнорирую внутреннюю дрожь и складываю руки на груди.

— Но ведь так и есть, Жанна Павловна.

— Лиза, — охает и начинает часто моргать, что совсем не идёт к её красивому образу.

Слёзы отнюдь не красят сногсшибательную женщину. Внутри что-то болезненно скребёт, пока мама вытирает щеки пальцами и собирается с духом.

— Я понимаю, что тебе пришлось многое пережить, пока я… Пока я приходила в себя, но прошу тебя, Лиза, дай мне шанс всё исправить, — голубые глаза Жанны наполняются очередной порцией солёной влаги, а я отворачиваюсь. — Я не о многом прошу. Можешь не называть меня мамой. Только не отгораживайся, как не родная.