Выпроводив спешно собравшуюся Акулину через парадное, я заглянул к раненому немцу:

— Вы как тут? Еще живы? Я послал Акулину к новым властям с запиской, что здесь раскрыто гнездо немецкой разведки, а главный шпион ранен и нужен врач. На этом позвольте откланяться, надеюсь, что больше не увидится.

— Вы понимаете, что вас найдут и заставят за все понести ответственность? — заскрипел зубами Генрих, глядя на зажатые у меня под мышкой альбомы с нумизматическими редкостями.

— Дядя, ты дурак? — очень искренне удивился я: — Ты живешь моей милостью, мне проще было изобразить твое самоубийство твоим же пистолетом. Так ты еще и зубы скалишь. Ладно, прощай, надеюсь, мучительная смерть от перитонита заставить тебя задуматься, что не стоит убивать человека, который ничего плохого тебе не сделал.

Не слушая больше крики и проклятия Генриха, я вышел на черную лестницу, сгибаясь под тяжестью трофеев, вдобавок, зажав под мышкой ту самую кочергу, с которой и началось мое расследование здесь.

На площадке пятого этажа я избавился от кочерги, за пять секунд сорвав с угольного ящика висячий замок и с удовлетворением убедившись в своей правоте — среди угольной пыли лежал джутовый мешок, в который были небрежно свалены тринадцать пропавших у консула альбомов с монетами.

Во двор я вывалился пыхтя и отдуваясь. Если бы кто-то хотел меня подловить, он безусловно сделал бы это шутя — в руках я нес по ящику с сосисочными консервами, а на плече, зажав подбородком узел, мешок с монетами. Второе плечо было занято вещевым мешком с рыбными консервами.

Розвальни с лошадью и ее меланхоличным хозяином стояли на том самом месте, что и час назад.

Я аккуратно спихнул с саней труп Адольфика, или его жертвы, мне было все равно, загрузил на сено, устилавшее дно саней ящики и мешок, и уселся рядом с возчиком.

— Что, барин, на кладбище не поедем? — скосив взгляд на лежащий в снегу груз, завернутый в мешковину, не моргнув глазом, спросил возница.

— Нет, из завтра отвезут.

— Ну мне все равно, только четвертак ты мне отдай, как договаривались, и за простой надо бы добавить.

— На тебе три червонца — я протянул мужику три купюры с розовой окантовкой, позаимствованные у вероломного консула: — Правь на набережную, а дальше я покажу, куда ехать.

Платон Иннокентьевич Муравьёв только закончил уборку моей кладовой, когда я завалился к нему в букинистическую лавку еле таща свои трофеи. Пристроив свое имущество, я вручил обрадованному книготорговцу две банки с сосисками в счет обеспечения меня кипятком и чаем, после чего, потратив минут десять на придание достоверности моему революционному прошлому, сразу откланялся — на встречу в Таврический дворец я уже безнадежно опаздывал.

Таврический дворец, как все штабы революции был окружен огромной толпой обывателей и военнослужащих. Тут ж стояли полтора десятка грузовых и легковых автомобилей, частично обвешанных плакатами, два башенных броневика. На крыльце стоял десяток солдат, изображавших часовых революции, но что они проверяли, я так и не понял. Даже хрестоматийных листочков с пропусками, наколотых на штыки, что показывали в фильмах моего детства, я не видел. Смешавшись с группой смолящих самокрутки бойцов, я вошел в здание и двинулся по коридорам, в поисках комнаты двадцать восемь и члена ревкома Степана Пахомовича. Пока я бродил по бестолковым и суетным коридорам, узнал, что Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов признал верховенство власти за, только что объявившим о своем формировании, временным правительством.

В комнате двадцать восемь, представляющую огромный зал было многолюдно и накурено. Какие-то люди, в военной форме и без оной, сидели за столами, строча чернильными перьями по разрозненным листам сероватой бумаги лил по страницам огромных гроссбухов. К их столам ежеминутно подбегали еще какие-то люди, хватали или передавали бумаги, выслушивали или докладывали указания и вновь убегали. Как писал классик, тридцать тысяч одних курьеров.

Я убедился, что моего усатого знакомого с внешностью грамотного рабочего нет в помещении, вышел в коридор, нашел под одной из лестниц забытый кем-то стул и вновь вернулся в двадцать восьмую комнату, волоча за спинку добытый предмет интерьера.

Найдя в зале место у окна, где было посвободнее, я чуть –чуть приоткрыл раму окна, чтобы сквозняк с улицы оттягивал от меня клубы табачного дыма, со всем возможным комфортом устроился на стуле и водрузив на подоконник банку с трофейными сосисками, ловко вскрыл банку ножом.

Сосиски были даже очень, во всяком случае, признаков глутамата натрия, сои или гороха я в них не обнаружил. Выудив из банки следующую единицу колбасных изделий я примерился ополовинить ее, когда увидел, что на меня смотрят две пары голодных глаз.

Молодой парень в гимнастерку, с погонами подпоручика и саблей на ремне портупеи и второй- тоже молодой, в темно-зеленом мундире, с двумя рядами пуговиц и воротником-стойкой с темно синим, закругленным воротником-стойкой, смотрели на меня как голодные щенки, нервно сглатывая слюну.

— Присоединяйтесь, товарищи, — я помахал выловленной из банки сосиской: — а если богаты на хлеб и кипяток, так будет полноценный обед.

Парней два раза приглашать было не надо. Осчастливив ребят долей в три сосиски каждому, я взамен получил кусок серого хлеба и стакан еле подкрашенного кипятку в красивом, тяжелом подстаканнике.