— Любопытно, когда здесь молились в последний раз, — пробормотал Вильгельм, хмуро оглядывая часовню.

Ее осмотр не занял и минуты. Собственно, кроме каменного распятия и алтаря в ней больше ничего не было. Голый пол из струганых досок; нештукатуренный камень стен; самые простые витражные узоры в трех небольших оконцах.

— Ну что ж, не будем терять времени.

Вильгельм опустился на колени перед распятием. Азирафель с опозданием последовал его примеру.

В Мюнхене он под любым благовидным предлогом старался увильнуть от присутствия на службах, благо, король Людвиг не отличался повышенной набожностью. Но два-три раза в неделю и каждое воскресенье приходилось проводить по часу и дольше за чтением молитв и изображением из себя доброго христианина.

— Ты, наверное, всякий раз помирал со скуки, пока длилась служба?

— Отнюдь. Я старался выбирать церкви с прославленным хором, или убранством, или всем вместе. В некоторых соборах изумительная акустика!

— И пол, будто раскаленная сковородка. Как же, помню.

Стоя на коленях, ангел искоса наблюдал за монахом. Он казался полностью погруженным в молитву, однако эта углубленность ничем не напоминала исступление фанатика. Францисканец произносил слова молитвы как осмысленный монолог, итог неких непростых размышлений, которыми человек делится с Богом как с неизмеримо более мудрым, но и бесконечно понимающим собеседником. Азирафелю подумалось, что именно в этом и заключается чудо веры смертных: они надеются, что Господь им ответит, эта надежда дает им силы жить. А бессмертные знают: ответа не будет — и проводят вечность с этим знанием. Он так задумался над тем, нет ли тут какой-то непостижимой связи, что не заметил, как Вильгельм окончил молитву и предложил спуститься на кухню, «дабы укрепив дух, заняться подкреплением грешной плоти».

Когда они вернулись вниз, в кухне уже разожгли огонь в печи и гремели посудой. Кастелян был тут как тут; вчерашнее дуновение добродетели еще не развеялось до конца, поэтому гости получили по большой кружке горячего травяного отвара с медом и толстому ломтю хлеба с козьим сыром. Правда, хлеб был черствый, а сыр суховат, но, как заметил Вильгельм, после недели на вяленой рыбе и изюме это настоящий пир. К тому же намного приятнее трапезничать, сидя на табурете за столом, а не на земле или корявом пне.

Приступая к завтраку, он откинул капюшон, явив обширную лысину на крупном черепе с высоким лбом. Тонкий и длинный крючковатый нос, косматые седые брови и клочья рыжевато-пегих волос, торчащие из ушей, придавали францисканцу сходство с хищной птицей и делали бы его лицо суровым и холодным, если бы не выражение спокойной доброжелательности и затаенной беззлобной усмешки, светившееся в зеленовато-серых глазах. Оно напомнило Азирафелю Сократа: незадолго до роковой чаши с цикутой ангелу посчастливилось свести знакомство с философом. Воспоминание было из разряда печальных, потому что чашу отвести не удалось. Ангел тряхнул головой, прогоняя его, и поспешил спросить:

— Прошу прощения за нескромный вопрос, отец Вильгельм, но могу ли я узнать, куда вы направляетесь? Я сегодня возвращаюсь в Мюнхен и был бы рад, если бы нам оказалось по пути.

— Нам по пути, — кивнул Вильгельм. — Я еду из Авиньона в надежде увидеться с дорогим другом и собратом по ордену, который обретается при королевском дворе уже шестнадцать лет.

— Погодите… — Азирафель в изумлении посмотрел на него. — Францисканец… Вильгельм… проницательный ум и смелость выводов… Вы тот самый Вильгельм из Баскервиля?!

— Что вы имеете в виду?

— То, что у нас, кажется, общий друг — Уильям Оккам! Он рассказывал мне о вашей замечательной способности, как он выражался, «находить истину по ее легчайшим следам и приметам».

Теперь уже монах взглянул на ангела с радостным удивлением.

— Вы знакомы с Оккамом?! Часто видитесь? Скажите, как он? Я получил от него последнее письмо в начале прошлого года…

— Неделю назад, пока я не отправился сюда, мы виделись ежедневно, — в королевской библиотеке, при которой я состою в должности хранителя.

— Ну разумеется, кем еще может быть человек, всю ночь посвящающий чтению и разбору книг, — Вильгельма просто переполняла радость. — Так скажите же, Оккам здрав и бодр?

Азирафелю очень не хотелось умалять это бесхитростное счастье, но давать ложную надежду он посчитал жестоким.

— Бодр, но, увы, его здоровье сильно пошатнулось после смерти Михаила Цезенского. Однако он деятелен и остер умом так же, как и шестнадцать лет назад.

— Слава Богу и бесконечной милости Его, — Вильгельм с усилившимся интересом посмотрел на Азирафеля. — И наконец-то я понял, почему ваша фамилия сразу показалась мне знакомой. Оккам упоминал вас в своем письме! Азария Вайскопф, правильно? Я так и подумал. Он называл вас ангелом-хранителем библиотеки.

Азирафель поперхнулся отваром, но монах, захваченный приятной новостью, кажется, не обратил на это внимания.

— Что-то мне подсказывает, удивительные открытия на сегодня еще не окончились, — старик легко, точно юноша, вскочил с табурета. — Как, говорите, зовут владельца замка?

— Конрад фон Швангау.

— Отлично. Сейчас вернусь.

Пока Вильгельм отсутствовал, хранителя библиотеки разыскал старшина стражников с докладом, что лошади и люди готовы отправляться в обратный путь. Азирафель попросил бережно перенести в телегу все книги, аккуратно там их уложить и накрыть от дождя заранее припасенными холстинами. Тем временем вернулся Вильгельм — тоже с книгой.