Метатрон не ведал, что его наставления запоздали: огненный меч уже был отдан Адаму, зерно сострадания проросло в изначально бесстрастной ангельской натуре. Затем в нее проникло чувство юмора и что-то очень похожее на собственную волю. Небожитель и сам не заметил, как почти очеловечился.

— Я тоже никуда не уеду, — вздохнул он.

— И мне вновь нельзя спросить, почему?

— Отчего же… Не прошло и недели с тех пор как Его Святейшество поручил мне заботу о его книгохранилище. Позорно бросать работу, толком не начав ее. Тогда бы получилось, что я напрасно нажил врага в лице синьора Петрарки.

— Он, кстати, покинул Авиньон. Но, думаю, его прогнала не угроза чумы, а простая и недостойная его обида на вас.

Сказав это, Вильгельм вернулся к чтению своей рукописи. Теперь Азирафель уже слушал внимательно, но по-прежнему не мог вспомнить, писал ли Аристотель нечто подобное.

— Говорят, на склоне лет Аристотеля мучили боли в коленях, после того как он неудачно упал с лошади, — вдруг, не меняя интонации, заметил Вильгельм.

— Глупости, он вообще не ездил верхом, — рассеянно откликнулся Азирафель. Он тут же прикусил язык, но понял, что поздно.

— Откуда вам это известно? — последовал молниеносный вопрос.

Правильнее всего было бы ответить, мол, об этом писал один из биографов философа, но, как назло, ангел запутался в именах и датах, желая побыстрее объявить подходящую кандидатуру. А францисканец продолжал с напористостью опытного следователя:

— Вы не удивились нелепости этой сплетни, которую я полностью выдумал, не посчитали, что она может быть правдой. Вы ответили спокойно и небрежно — так, словно речь идет о хорошо знакомом вам предмете. Неужели вам удалось прочесть ныне утраченные труды Варсонофия Александрийского, который составил подробное и самое достоверное жизнеописание Аристотеля?

— Д-да, — названное имя показалось Азирафелю знакомым, и он рискнул согласиться.

— Боюсь, умение лгать не входит в число ваших талантов, Азария. Варсонофий Александрийский — наскоро состряпанный образ из моего воображения. Неужели Оккам был прав в своих догадках…

За тысячи лет Азирафелю уже приходилось открывать свою сущность перед смертными: как правило, такое случалось, когда они заставали его с расправленными крыльями или за беседой с Гавриилом, парящим над землей. В Мюнхене ничего подобного не происходило, тем не менее, Оккам как-то разгадал его, а Вильгельм вот-вот сделает окончательный вывод. Все-таки смертные бывают удивительно проницательны.

— Он догадался, что я… — начал ангел.

— То есть вам в самом деле удалось?! — перебил его францисканец, вскакивая со своего места. — Вы справились со всеми четырьмя стадиями Великого Делания? [18] О, я ни в коем случае не пытаюсь выведать у вас секреты, скажите лишь, союз ртути и серы в самом деле возможен? — он умоляюще смотрел на ангела.

— Не понимаю, о чем вы…

— О философском камне, конечно! И об эликсире вечной молодости, который можно получить с его помощью. Уильям заметил, что вы не стареете, не хвораете, и в тайне от вас поделился со мной подозрениями. Правда, он предположил также, что вы заключили союз с Диаволом или, что вы — тот самый Агасфер. Я и тогда возразил ему, и теперь не переменил своего мнения: для бессмертного мерзавца или для продавшего душу Сатане вы слишком добры и мягкосердечны.

Азирафель поперхнулся словами. Последний раз он видел Проклятого в Египте, у подножия одной из пирамид. Иссохший и безумный, он ждал смерти в пустыне, но ветер лишь швырял песок ему в лицо. Что же касается договора, то заключенное тысячу лет назад деловое соглашение с одним рядовым демоном — вовсе не то же самое, что сделка с Князем Тьмы. С которым, безусловно, никаких сделок быть не может.

— Нет, я не Агасфер, — поспешил заверить ангел, — и с Сатаной ни о чем не договаривался.

— Так я и думал! Но вы и не Азария Вайскопф. «Вайскопф» — всего лишь «белоголовый», а «Азария»… Возможно, по созвучию с вашим подлинным именем? Во всяком случае, выбирали вы его не по дню рождения или крещения: Оккам говорил, что на его памяти вы ни разу не упомянули святого Азарию, в память которого вас назвали.

— Мое настоящее имя Азирафель.

— Значит, по созвучию, — с довольным видом кивнул Вильгельм. — И если вы лично знали Аристотеля, значит, вам не менее тысячи лет?

— Верно, — с чистой совестью согласился ангел.

— Лгать вы не умеете, это мы уже установили. К сочинительству тоже не склонны, разум имеете в высшей степени здравый, то есть приходится исключить вероятность того, что вы внезапно повредились в уме и возомнили себя долгожителем… Значит, остается одно, — торжествующе заключил он, — вы говорите правду и, следовательно, я беседую с величайшим алхимиком мира! Который всем соблазнам и почестям предпочел труд скромного книгохранителя. И это, признаюсь, восхищает и удивляет меня значительно сильнее, чем сама данность долгой жизни.

— К сожалению, ваше предположение ошибочно: я не алхимик. И ровным счетом ничего не смыслю в этой науке.

Вильгельм нахмурился.

— Хотите сказать, эликсир вечной молодости достался вам случайно? По наследству? Или вы украли его?

— Ничего из перечисленного. Я не принимал и не принимаю никаких эликсиров.

— Да кто же вы такой?!

— Бывший страж Восточных врат. Состою в чине Начал, но здесь это едва ли что-то значит.

Азирафель отошел в середину комнаты, чтобы ничего не задеть, и поднял крылья.