А Истомин чувствовал, что это ложь. И не просто так оказалась икона именно на этом борту. Возможно, она и есть причина совершенных преступлений.

И уж совсем незамеченным для всех, кроме Истомина, прошел факт обнаружения убитым в Риме курьера коптевских Павла Кондакова. А ведь именно на Рим до недавнего времени летал борт сто двенадцать — шесть — два. Но это было уже из области фантастики. Притянуть убитого за кордоном курьера, хоть и летевшего этим же рейсом, можно было только за уши.

Истина где-то рядом… — вспомнил Истомин слоган из «Секретных материалов», замененный впоследствии на более подходящий к его случаю: истина где-то там… При этом он невольно поднял палец вверх, указал им в потолок и в сердцах ткнул в пепельницу докуренный до фильтра бычок.

По его агентурным данным коптевские были на ножах с Папиными. Хотя сам Папа уже давно нигде не светился, и Истомин даже думал, что тот отбыл на покой куда-нибудь на Мальорку, а «детки» числят его по привычке. Но стоит за ними Папа или нет, а «детки» вполне могли посчитаться с коптевским курьером. А курьер мог обнаружить слежку и скинуть икону прямо на борту. Вот и вся взаимосвязь. Просто как пять копеек, но поди докажи…

Как доказать связь между курьером и экипажем? Кто мочит летунов: коптевские или Папины? И за что? Одни догадки да загадки…

Надо еще раз опросить весь экипаж. Хотя они молчат, как партизаны. Никто ничего не видел, ничего не слышал, и ему ничего не говорят. А у него нормальный «висяк» намечается. И кстати, уже третий за квартал…

Динка старалась не обращать внимания на Костю. Ну идет он следом, ну садится в тот же вагон метро, в тот же автобус. Его проблемы. Мало ли куда он направляется! Он послушно тащился за ней до «Бабушкинской», потом ждал автобус, потом топал по улице вдоль решетчатой ограды и, лишь когда Динка свернула во двор больницы, догадался спросить:

— Ты к кому?

— К Наталье. — Динка соизволила оглянуться. — Тебя это удивляет?

— Нет, — пробормотал Костя. — Я тоже хотел навестить…

Чуть поодаль стояло низенькое приземистое здание морга, и оба они старались не смотреть в ту сторону. Трудно представить себе Антона… там.

— Очнулась ваша Симакова! — сообщила старушка в справочном. — Но состояние все еще критическое.

— А повидать… — заикнулась Динка.

— Даже не просите! Вот с врачом можете поговорить, если она еще не ушла. Я узнаю.

Старушка отправилась на поиски, а Динка с Костей уселись в пустом холле на жесткую скамью. Через несколько минут к ним вышла пожилая женщина в накинутом поверх белого халата старом пальто.

— Это вы к Симаковой?

— Да. — Динка с Костей поднялись ей навстречу.

Врач закурила «Яву», выбив ее из пачки ловким щелчком. Она жадно затянулась и пристально посмотрела на обоих:

— Вы ей кто?

— Я командир… — почему-то начал Костя.

— Командир, — перебила врачиха. — Тебе скажу. Не будет ваша Наталья ни летать, ни ходить. А может, и говорить не будет. От удара у нее произошло кровоизлияние в мозг. Чтобы вам было понятно, зона семь на шесть на четыре практически выжжена. Это необратимо.

— И ничего нельзя сделать? — в ужасе переспросила Динка.

— Медицина бессильна, — нахмурилась врач.

— Скажите, а она… что чувствует?

— Ничего, деточка. Совсем ничего. — Врач сделала резкую затяжку. — Да оно и лучше. У нее перелом позвоночника, шейки бедра, голеностопа со смещением, разрыв селезенки. Мы ее по кусочкам собрали. А ведь красавица была?

— Красавица, — кивнул Костя.

— У нее родные есть?

— Я не знаю, — растерялась Динка.

— Нет, — ответил Костя. — В прошлом году она одна осталась.

— Да, — вздохнула врач. — И муж умер, и ребенка потеряла. Хотя какому мужу такая нужна? Им здоровых, да красивых подавай.

— И что же теперь будет? — растерянно спросила Динка.

У нее в голове не укладывалось, что может быть такая болезнь, которую нельзя вылечить. Разве возможно такое, чтобы Наташка никогда больше не смогла ни пошевельнуться, ни заговорить?

— Немного подлечим и передадим в интернат, — нахмурилась врач. — Там таких доглядывают.

— А навешать там можно? Адрес дадите? — спросил Костя.

— Дам. — Она усмехнулась. — Только ведь вы разок съездите и сами больше не захотите. Тяжело это.

— Ничего подобного! — взвилась Динка. — Зачем вы так? Нам всем Наташу жалко. Мы всем экипажем…

— Ну-ну. — Врач выкинула сигарету в урну и отвернулась, чтобы уйти.

— Подождите, а что вы сказали о ребенке? — остановил ее Костя.

— Шесть недель у нее было, — обернулась в дверях врачиха.

Динка опустила голову и залилась жгучей волной краски.

Теперь она уже не гнала Костю. Очень паршиво остаться одной в таком состоянии, когда в один клубок сплелись в душе и боль, и стыд, и чувство вины, и острая жалость. Динке казалось, что теперь Костя должен ее презирать, она ждала упреков. И была благодарна даже за простое молчание.