На меня же смотрели по–разному - недоверчиво, завистливо, ревниво, особенно представительницы слабого пола. Вот так и идут в народ истории – о влюбленном домине в простую девушку. Потому что иначе как влюбленностью его поведение не назовешь. Он постоянно касался меня, обнимал, целовал в щеку, висок, губы , поправлял шарф, грел мои руки в своих. На зрителей ему было плевать, словно он один среди толпы народу, а я… видела и ощущала все взгляды, направленные на нас, как липкие прикосновения.

– Поехали лучше покатаемся, – предложила я, в конце концов, – расскажу о Москве, где что находится. А вечером заедем ко мне домой, – я чуть было не добавила – в последний раз. Расставаться с Москвой не хотелось. Умом я понимала, что я сделала свой выбор, выбрав левый мир, oперацию, жизнь без слепоты, но сердце тоскливо сжималось, сознавая, что вижу свой мир в последний раз.

Растус утром ненавязчиво намекнул, что в Гальбе все готово к обследованию. Нас ждут. И осталось не так уж много времени, если пойдет что-либо неправильно. Операция серьезная. Подготовка тоже. Иногда у меня срабатывала интуиция,и я догадывалась,что домин что-то скрывает. Письма , приходящие к нему на транс, звoнки. Он не рассказывал , а я боялась спрашивать – мы не настолько близки, что бы лезть в личную жизнь друг друга , плюс договор с Фабием висел надо мной дамокловым мечом. И я резонно опасалась спрашивать о семье и старшем брате. Спрятала голову в песок и притворилась,что проблемы нет.

Маму вместе с папой я увидела около восьми вечера. Они шли, держась за руки. И выглядели счастливыми. Никаких мешков под глазами, скорбных морщинок у губ. Я проводила их фигуры до подъезда, послала воздушный поцелуй, глубоко вздохнула и повернулась к Растусу.

– Когда отправляется терратаре? Я готова…

Дo ?альбы путь был короче, чем до Лютеции , почти вполовину. Ни библиотека, ни бассейн, ни зимний сад на этот раз не понадобились, всю дорогу мы не выходили из одной единственной комнаты – спальни , пару раз выбираясь за едой. ?аст был неутомим, ему нe нужно было ни отдыхать, ни спать, ни есть. Он дорвался.

Его возбуждало все. Казалось, я вытяну кончик мизинца из-под одеяла,и он придет в неистовство. Он желал меня постоянно, с той же страстью, как и в первый раз. Пил, глотал,трогал, часами ласкал, играл, как на музыкальном инструменте. Я чувствовала себя пластилином, мягкой глиной, из меня можно было лепить что-угодно. Он и лепил. Свой собствeнный шедевр, скульптуру, послушную его рукам. И когда я покорялась, в его глазах появлялось что-то темное,довольное, сытое. Он выглядел, как зверь, налакавшийся крови.

– Ты невероятная,девушка из другого мира, – шептал он хрипло , а я изо всех сил старалась не влюбиться. Из кожи вон лезла, что бы отделить страсть от нежности, рациональность от безрасcудства. Знала, что его увлечение мной ненадолго, он домин , поиграет и бросит.

Зато теперь я начала понимать тех дурочек, которые ползали у его ног. Он достоин всех эпитетов, которыми его награждали. Я не могла ни о чем думать, когда он был рядом, зато, когда ненадолго уходил, шептала без остановки: «Это я использую его. Он мне нужен для операции. Пока он увлечен, он сделает ее, а потом, пусть бросает. Выживу, не сломаюсь».

Я догадывалась, что операция сверхдорогая и сверхсложная, поэтому старалась превратиться в бездушную корыстную эгоист?у. Не знаю, получалось ли… Однажды, ещё в Канопе, я поинтересовалась у ?аста, сколько операция стоит, смогу ли я взять кредит и сколько займет времени на его погашение. Домин рассмеялся и попросил не забивать себе голову глупостями.

Но не думать не получалось и моя любимая фраза из «Унесенных ветром» срабатывала далеко не всегда.

Зато, когда ?аст снова оказывался рядом, мои мысли, чувства, эмоции тут же разворачивались в его сторону. Я словно компас, была направлена строго на него, как и он на меня. Но я не была столь наивна, чтобы верить в его долговечную страсть.

– Знаешь, сейчас я смотрю на тебя и явно вижу, что ты не из нашего мира. Ты другая. По-другому смотришь, одеваешься, говоришь. Все делаешь по-другому.

Мы сидели, поджав ноги, на огромной кровати, между нами стоял поднос. Раст покидал на него все, что нашел в холодильнике,так как в одной тарелке с кусками рыбы были перемешаны колбаски, нарезанная ветчина, сыр, овощи, сладкие булочки с изюмом.

– А еще не испытываю никакого трепета к родственникам императора, – улыбнулась, подмигивая.

– И это тоже, - он протянул мне оливку, я втянула ее губами, игриво касаясь языком его пальцев. Глаза ?аста хищно сузились.
– Я и раньше замечал нестыковки, но отмахивался. А сейчас удивляюсь, как можно быть таким слепым?

Его голос стал на тон ниже, хриплые рокочущие нотки резонировали с дрожью в моем животе. Бессмысленный разговор на глазах превращался во что-то другое, словно слова - лишь тонкая мембрана, граница, отделяющая цивилизованность от первобытных звериных рефлексов. И сейчас эти самые рефлексы возьмут верх.