— Ты можешь выбирать — остаться у меня на службе или возвратиться в Гиень, — сказал он. — Но ты не пожалеешь, если согласишься.

— Об этом разговора не было, монсеньор.

— Очень хорошо. Не твоя вина, что ты родился англичанином, и к тому же настолько упрямым. Но я тебя предупреждаю, что если мы увидим тебя в окрестностях Лектура, то получишь стрелу в спину.

— Монсеньор, — ответил тот, вновь частично обретая прежнее нахальство, — присутствие в Лектуре — это честь, которую я с удовольствием уступаю вашему высочеству... если, конечно, главная свинья пустит вас в свой свинарник. Для меня будет счастьем вновь вдохнуть чистый английский воздух Гиени. — И он пошёл прочь, даже не оглянувшись на Лектур.

— Английский воздух Гиени! — пробормотал Людовик. Однако он не мог отрицать, что Гиень, равно как и большая часть Франции, вот уже сто лет как находились под властью англичан.

Брат Жан задумался.

— «Главная свинья» и «свинарник» — слова достаточно выразительные, и за ними что-то кроется.

— Я тоже не очень понял, что он хотел этим сказать. Но я понял выражение его лица. Что-то в Лектуре сильно возмутило его.

Капитан-артиллерист, знавший строго охраняемые секреты производства пороха, так же неплохо разбирался в деревьях и в том, где и как они растут, поскольку из крепких здоровых деревьев получался уголь, составляющий ровно четверть объёма пороха в соответствии с самыми последними достижениями в этой области. Видя в лучах заходящего солнца высокие стены Лектура, Анри Леклерк сам в это время находился в лесу, в котором остановился лагерем Людовик.

Однако что-то в этом лесу его насторожило: деревья росли довольно необычно — очень много молодых и вроде бы крепких деревьев были сильно наклонены к земле. Сначала Анри подумал, что это следствие какой-нибудь сильной бури, однако тут же улыбнулся, догадавшись о ловушках.

— Да, приближаясь к дофину Франции, надо идти осторожнее, — сказал он вслух своему уставшему коню. — Не бойся, красавец мой! Здесь чувствуется рука человека, никому не доверяющего.

Но в оправдание Людовика Анри решил, что иначе и быть не может. Он испытал огромное облегчение от мысли, что дофин ещё жив.

Осторожно он пробирался сквозь ловушки, отмечая про себя, что все они сделаны с завидным умением и хитростью. Вскоре он увидел остриё копья, тёмно-красного в лучах заходящего солнца, как будто оно уже успело обагриться кровью.

— Эй, кто там?

Тут же из зарослей вышел часовой.

— Если не хочешь, чтобы тебя увидели первым, измажь своё остриё в земле, чтобы оно так не блестело, — затем Анри назвал себя и попросил, чтобы его немедленно отвели к принцу.

Тот что-то пробормотал насчёт того, что им приказано держать оружие наготове и острозаточенным, и добавил:

— Только не знаю, можно ли тебя отвести к принцу.

— А почему нет? С дофином что-то случилось? Он ранен? — Он на мгновенье замолчал. — Умер?

— Я ничего не знаю.

— Да, чёрт бы тебя побрал, хоть что-то ты можешь мне сказать!

— Я знаю только, что дофин приказал часовым приводить к нему всякого, кто будет обнаружен возле лагеря, немедленно, но затем из его штаба вышел брат Жан, и сказал, что дофин заснул, отменив приказ и сказав, что завтра будет достаточно времени, чтобы допросить английских шпионов.

— Идиотизм! Так ты принимаешь меня за английского шпиона?

— Нет, капитан, вы говорите не сквозь зубы, как они. — Кроме того, солдат узнал знак, который носили все капитаны артиллерии Жана Бюро, прикреплённый Анри к своему плащу, накинутому им поверх лёгкого стального нагрудника — единственных доспехов, надетых им в дорогу. — И ваше имя хорошо известно. Если вы действительно капитан Анри Леклерк, я советую вам повернуться и возвратиться обратно в Париж как можно скорее. За экю я забуду, что видел вас.

— Никакого экю ты от меня не получишь, господин часовой. Возможно, если ты меня быстро доставишь к дофину, я забуду, что за экю ты был готов забыть о своём долге.

— Это я по доброте душевной, господин. — Часовой быстрой походкой направился в сторону шатра дофина, находящегося на поляне, и хотя он был несколько больше остальных, но выглядел совсем как другие, только вокруг него уже были расставлены охранники с затемнёнными фонарями. — Через стены шатра солдаты слышали, как он с гневом произносил ваше имя. Он говорил с трудом, и солдаты думали, что он пьян. Сегодня чуть не произошло несчастье. — Часовой торопливо рассказал о происшествии с англичанином, о том, как того держали привязанным к дулу пушки. — Всё шло отлично, пока он не сказал на трещину. Возможно, вы завтра тоже сможете её увидеть в такой же ситуации. Только не говорите, что я вас не предупредил.

— Я благодарен тебе. Но поверь мне, я приехал сюда именно из-за этой трещины.

— Надеюсь, дофин вам поверит. Он подозревает всех.

У него есть основания, невесело подумал Анри.

— Вы всё ещё настаиваете, чтобы я разбудил дофина? С братом Жаном вам будет приятней разговаривать, и к тому же он не пьян.

— Это не тот брат Жан Майори, который когда-то был аптекарем в Оше?

— Я не знаю, откуда он, но, насколько я знаю, он всегда был духовником и лекарем монсеньора, однако он говорит, как говорят в Арманьяке, и фамилия у него Майори, это точно. Не сомневаюсь, это он и есть.