— Не пугайтесь, отец Сермуаз, — успокоил священника Вийон. — Я тоже сперва ошибся. Это просто счастливый грешник, который заплатит за мой завтрак и за ваш тоже, чтобы искупить свой грех. Вчера вечером он умудрился срезать кошелёк с пояса дофина!

— Я оказался с ним на одной стороне улицы, — улыбнулся Людовик. — Как вы думаете, это грех — украсть кошелёк дофина, отец Сермуаз?

— Да это просто невозможно, сударь.

— Тем не менее он сейчас в рукаве у господина Вийона, для безопасности.

— Вот как? Вы умно поступили, отдав его ему. Я так же поступаю с содержимым тарелки для пожертвований. Иначе эти негодяи крадут друг у друга деньги. Я сам выбираю вора, чтобы он следил за другими ворами, и таким образом сокращаю убытки, хотя, конечно, мне неизвестно, сколько многоуважаемый Вийон оставляет себе.

— На карту поставлена моя честь, — рассмеялся Вийон. — Был сегодня с утра в тарелке золотой?

— Я подумал, что это чудо!

— Это был золотой моего друга, и я не украл его.

— Тогда это точно чудо, — священник набил рот бараниной и поманил пальцем служанку, чтобы она принесла ему ещё вина. — Сударь, — произнёс он, осуждающе глядя на дофина, — вы не едите мяса и тем самым как бы укоряете меня за мою постыдную слабость. Но что я могу поделать. В молодости я голодал. И ещё тогда решил, что больше голодать не буду. Теперь здесь я пренебрегаю постом.

— Отец Сермуаз добровольно стал миссионером в этом замечательном месте, — сухо заметил Вийон, — и многие посетители получают у него отпущение грехов...

— А вы что же думаете, что они в нём не нуждаются? Посмотрите только на этот сброд, — пробурчал священник.

— ...которое он даёт им на самой ужасной латыни с отвратительным итальянским акцентом за определённую плату.

— У меня прекрасное произношение. Я обучался в Риме, к твоему сведению, сентиментальный рифмоплёт. Кроме того, позволю себе напомнить, что мелкие грешки самого священника не идут ни в какое сравнение с пользой, которую приносят его богоугодные деяния.

— Мой добрый наставник Гийом де Вийон полагает, что эту пользу не следует преувеличивать.

— У меня с капелланом Бестурне разные мнения по этому поводу.

Людовик слушал и осматривался, соображая, как бы незаметно улизнуть из этого странного места. При ближайшем рассмотрении лица посетителей показались ему не более зверскими, чем у «мясников», с теми он умел управляться. Хотя ремеслом «мясников» было убийство, иногда они занимались и грабежом. Посетители таверны «Полосатый осёл» занимались тем же самым, только в обратном порядке. Он чувствовал, что ими он тоже смог бы управлять. Они дерзнули бы украсть его кошелёк, если бы этого уже не сделал Вийон, но на жизнь его покушаться не стали бы. Конечно, ему было не но себе, но не более чем в присутствии де Брезе, или своего отца, либо на заседании совета.

Кроме того, было весьма поучительно узнать, что Франсуа Вийон поддерживает весьма близкие отношения со столь противоположными по своим взглядам и образу жизни священнослужителями, как этот циничный и проницательный пастор сомнительного сброда и учёный настоятель церкви Бенуа ле Бестурне, через которую проходило множество секретных дипломатических посланий.

Было также интересно узнать, что блестящий прелат Гийом де Вийон оказывал покровительство Франсуа де Ложу, или де Монкорбье, и что поэт сменил имя на Вийона, дабы выказать своё уважение. И, наконец, полезнее всего было узнать, что патрон не отрёкся от своего подопечного, несмотря на его бесконечные любовные интрижки с женщинами лёгкого поведения и дерзкие стишки, из-за которых он постоянно был не в ладах с властями. Но почему? Почему он не отрёкся от Франсуа? Основой верности бывает либо любовь, либо страх. Если Гийом де Вийон любил Франсуа Вийона, то, возможно, их связывало нечто большее, чем имя, вероятно, тайные узы крови. Если же Гийом де Вийон боялся Франсуа Вийона... некий план, который начал складываться в голове дофина, приобретал реальный шанс на успех.

— Он не только не ест, но даже не разговаривает, — пробор мотал отец Сермуаз.

— Я размышлял, — ответил Людовик, — я размышлял о чуде кошелька дофина.

— Да, это настоящее чудо, — заметил Вийон, взвешивая кошелёк на руке, — удивительно, что он не прорвал насквозь мой потёртый рукав. В студенческие годы, гордясь своим университетским званьем, я не слишком задумывался о стародавних временах, в которые придумали такие широкие рукава, имевшие практический смысл. Студенты нищенствовали и тогда, как им и положено, но, когда Франция была богата и сильна, нищенствовать было выгодно. Студенты набивали рукава колбасой и хлебом так, что рукава едва не лопались, — золотые времена, добрые люди были щедры. С каждым годом рукава становились всё длиннее и шире. А потом пришли англичане, восстала Бургундия, и Франция раскололась на множество частей. Апокалиптические бедствия обрушились на нас; наводнения, чума, война и голод...

— Что-то голода я здесь не замечаю, — проговорил отец Сермуаз с полным ртом мяса.

— Священники едят краденых овец во время Великого поста, а короли бросают им объедки...

Людовик старался сохранять на своём лице непроницаемое выражение.

— ...И наши университетские рукава напоминают обвисшие груди старухи, печальные, плоские. В этих рукавах нынче гуляют лишь ветер да воспоминания.

Служанка наклонилась через его плечо и наполнила его вырезанную из камня чашу дешёвым вином. Она фамильярно погладила Вийона по голове и сказала священнику: