У Людовика всегда были очень сильные руки. Ему пришлось приучить себя помнить об этом, даже когда он гладил собак. Иногда, когда он мысленно боролся со своими страхами и волнениями, одна из его собак, ревновавшая хозяина даже к его мыслям, поднималась со своего места у очага, подходила к нему и клала голову на колени, требуя внимания. Людовик пропускал сквозь пальцы длинные шелковистые уши собаки, несчастный питомец взвизгивал, и только тогда Людовик понимал, как сильно он сжимал бедное ухо.

Сейчас он с такой же силой сжимал руку кардинала. Видимо, камень околдовал его. Кардинал Савойский сидел, вытянувшись в струнку, в своём паланкине, словно аршин проглотил.

— Perbacco! — крепко, совсем не по-церковному, выругался он, что свидетельствовало об усвоенном им духе итальянского либерализма. — Возьмите перстень, но оставьте мне руку, чтобы я мог подписать договор! Папой быть безопаснее — у него целуют туфлю.

Окончательно проснувшийся кардинал готов был сразу же приступить к обсуждению договора. Он вполне отдавал себе отчёт в том, что Франция против договора, поскольку она против союза кого бы то ни было с дофином. Но он побаивался Людовика, который был у него под боком и который, в отличие от Франции, не был занят войной с Англией. К тому же он не забывал, что по долинам, которые лежали между ним и его молодым соседом, можно пройти как туда, так и обратно, и, конечно, Людовик скорее нападёт на Савойю, чем наоборот. Кардинал был стар. Он боролся за папский трон и проиграл. Теперь он устал и хотел жить в окружении друзей и умереть в мире.

Людовик о многом догадался и по шутливой мольбе кардинала оставить ему руку, и по готовности отдать изумруд, и по тому, что кардинал не выказал никакого недовольства из-за непонятной задержки на границе. Но он только что узнал от посланца брата Жана, что тот прибыл в Дофине и остановился в Шартрезском монастыре. Это был неожиданный поворот. Почему его бывший наставник не отправился прямо к нему? Неужели новости из Франции были настолько плохи? Может, отец угрожает войной? Если так, то условия, которые он выдвинет кардиналу, будут умеренными. Или его отец согласен на союз? Тогда он вытрясет из кардинала душу.

Он сказал кардиналу, что сожалеет о непредвиденной задержке на границе, и сообщил, что в апартаментах, отведённых его высокопреосвященству, уже разожгли огонь, чтобы ему было теплее спать, а для членов его свиты приготовили вино и ужин. Отряд охраны будет размещён в лагере у подножия горы Раше. То, что лагерь располагался рядом с его пушками, Людовик упоминать не стал.

Затем он осведомился о здоровье своей сестры Иоланды Французской.

В своё время, когда ещё не исключалась возможность того, что Амадей добьётся-таки папской тиары, двуличный совет Карла отослал Иоланду на воспитание к великолепному савойскому двору. Но у Амадея ничего не получилось, его предали анафеме, а затем он стал всего лишь кардиналом Савойским, после чего Иоланда перестала представлять какую бы то ни было государственную ценность, и совет отозвал её обратно в Париж.

Она писала Людовику, что совершенно не хочет возвращаться домой, и спрашивала, что он как брат может ей посоветовать. Как брат, придерживающийся строгих моральных принципов, которые становились ещё строже, когда дело касалось его родной сестры, Людовик ответил ей, что она ни в коем случае не должна покидать Савойю, ей следует остаться в стороне от лицемерия французского двора. Он напомнил ей о том, что кардинал Амадей Савойский, будучи отцом и дедом, при этом не содержа любовниц и не имея незаконнорождённых детей, никогда не нарушал церковного обета безбрачия, так как не был священником и не давал полного обета. «Савойю, — писал ей Людовик, — сейчас уважает весь мир. Францию — нет». Иоланда осталась.

— Она отлично себя чувствует, — ответил кардинал, — и хорошеет с каждым годом. Я полюбил её, как родную дочь. Так же, как и мой внук, не так ли, Амадео?

Молодой принц Пьемонтский, будущий герцог Савойский, был облачен в великолепные дорогие доспехи.

— Это правда, дедушка, я тоже полюбил её, — произнёс принц, — но не совсем как дочь.

У него было приятное лицо, и тон его внушал доверие. Людовику, правда, показалось, что голос у него был излишне нежным для того, чтобы воодушевлять войска в пылу сражения и даже для того, чтобы петь дамам серенады, но ему понравилось, как тот прямо и даже несколько самодовольно признался в своей любви к Иоланде.

— Она передала с Амадео письмо для вас, — сказал кардинал.

Конюший передал принцу письмо, и Амадео немедленно протянул его Людовику, предварительно сняв перчатку. Да, в Савойе знали кое-что о хороших манерах.

— Прочтите, — проговорил кардинал, — прочтите и увидите сами, что она о нём думает, и почему я, рискуя вызвать гнев нашего отца, оставил её в Савойе против его воли.

— Я уже знаю, как моя сестра относится к монсеньору принцу Пьемонтскому, — улыбнулся Людовик. — Она будет намного счастливее с Амадео, которого знает с детства, чем с каким-нибудь малознакомым принцем, которого выберет для неё совет, решив, что сей брак будет полезен из дипломатических соображений.

Кроме того, этот брак скрепит союз Дофине и Савойи. Но существует одно препятствие: даже если король Карл и совет не воспротивятся такому браку, ясно как день, что ни под каким видом не дадут за ней приданого, а это значит, что об этом должен будет позаботиться сам Людовик. Это надо было серьёзно обдумать.

— Я слишком устал, чтобы думать сейчас о подобных вещах, ваше высокопреосвященство. К тому же вы тоже, наверное, утомлены дорогой, — он положил письмо в карман камзола. — Сегодняшний вечер мы посвятим отдыху.