И уже в конце концов, не желая пренебречь ни единым доводом, он воззвал к благородным чувствам набожного Людовико, выразив уверенность, что он не запятнает себя грехом клятвопреступления. О свадьбе уже торжественно объявлено в соборе Шамбери. И воспрепятствовать ей теперь значило бы отречься от своего же слова перед Богом и людьми.

— Я ясно вижу, что у меня нет выбора, — тяжело произнёс Людовико после недолгого молчания, — нет иного выбора, кроме как поступить по-вашему, и дай Господь, чтобы ваши расчёты оказались верны.

— Нормандский герольд, наверное, теперь спит. Не думаете ли вы, монсеньор герцог, что было бы разумно совершить обряд до его пробуждения?

— Как? Сегодня?

— Я готова, — смущённо произнесла Иоланда, и Амадео решительно добавил:

— Я приготовился к этому уже давно.

— Но все торжества, украшение собора! Собор успеют привести в надлежащий вид не раньше чем к четвергу!..

К четвергу начнётся война, заметил Людовик, и война эта неизбежно превратит Савойю в огромное поле брани: «Что же касается собора, то я полагаю, что ваша личная часовня не менее любезна Господу...»

— Клянусь небом, Людовик, ваша речь благочестива и истинна. С моей стороны грешно было противиться вашим словам. Но всё же не сегодня. Самое раннее — завтра.

— Хорошо, но только на рассвете, — сказал Людовик.

— Тогда следует сообщить Шарлотте, чтобы она была готова.

— Разумеется, — Людовик чуть было не позабыл о Шарлотте.

На следующее утро, когда Нормандский герольд пробудился после крепкого и здорового сна и послал за ответом, ему сообщили, заверив его в совершенном почтении и покорности его господину, что он прибыл слишком поздно, и оба брака уже, к сожалению, заключены и освящены церковью.

Четырьмя днями позже французская армия достигла берега Роны и обнаружила на противоположном берегу объединённые войска Дофине и Савойи. Дофинесцы и савойяры медленно маршировали вверх и вниз вдоль течения реки, поскольку Людовик строжайше запретил стрельбу, какие-либо провокации, не говоря уже о пушечной пальбе.

По обе стороны Роны посланники нейтральных государей напряжённо следили за передвижениями обеих армий и ожидали, кто же из участников этой самой печально знаменитой в Европе распри между отцом и сыном первым перейдёт в атаку. Бургундский посол при дворе дофина сообщал своему повелителю, герцогу Филиппу: «Однажды монсеньор дофин, проезжая по берегу, разглядел на той стороне реки фигуру своего августейшего родителя. С совершенно меланхолическим выражением лица он приказал повернуть дуло орудия в другую сторону, хотя я сомневаюсь, что это может что-либо изменить, так как действие новых пушек монсеньора весьма разрушительно».

Посол Бургундии при короле Карле также доносил: «Увидев силы, собранные против него на противоположном берегу, его величество король собрал военный совет, который счёл немедленное наступление рискованным и предложил королю дождаться подкреплений, так как никто не ожидал столкнуться с коалицией. Совет также выразил сомнение в целесообразности нападения сразу на две провинции Священной Римской империи. Члены совета не видели никакой возможности признания браков недействительными, тем более что теперь, когда они заключены, вред королю уже нанесён. Однако ярость и гнев его величества на монсеньора дофина были столь неуёмны, что наступление всё же могло быть предпринято, если бы в палатку, где проходил совет, неожиданно не ворвался гонец с известием о мятеже в Бордо. В связи с этим, несмотря на протесты короля, совет принял решение отступить».

В донесении имелся постскриптум: «По прибытии в Бордо король Карл застал этот город в полной покорности и мире. Гонца, прибывшего с ложной вестью, разыскивают, при этом предполагают, что он был послан дофином».

Герцог Филипп написал королю иронически, что восхищается его сдержанностью, и выразил свою радость по поводу того, что его величество вновь продемонстрировал всей Европе свою «филопрогению» — слово было предложено одним циничным грамотеем, неким Филиппом де Комином, который начальствовал над бургундской канцелярией. Слово это вначале озадачило короля, узнав же, что оно означает «любовь к потомству», он пришёл в ярость.

Людовику герцог отправил сердечное, почти призывное письмо: «Как часто я вспоминаю себя в те дни, когда христианство восторжествовало над неверными в Святой земле. В наши дни я вновь вижу, как с Востока грозовой тучей надвигается турецкая неволя. Говорят, что эпоха крестовых походов миновала, говорят, что мои взгляды устарели. Но всё же мы должны обнажить меч во славу Христа и отстоять нашу честь под его святым знаменем. Только подумай о том, чего могли бы достичь мы, объединив мой меч и твои пушки в могучем священном призыве; тогда не найдётся такой твердыни, которая не покорится нам, и деяния наши вызовут у народов вздох восхищения даже в этот выродившийся век. Приезжай ко мне, привози свою невесту, и мы потолкуем обо всём этом». Письмо было подписано ласковым забавным именем, которое герцог некогда придумал специально для племянника: «Твой дядя Бургундия».

Людовик ответил герцогу собственноручно, обещая приехать Обычно он писал довольно мелко, словно стараясь уместить как можно больше слов на одном листке бумаги, однако в этом случае он перешёл на более крупный почерк, чтобы герцог мог без труда разобрать его. Людовик вспомнил, что ему показывали когда-то новое итальянское изобретение — два кружочка обработанного венецианского стекла, которые пожилые люди могут подносить к глазам и таким образом видеть окружающие предметы «увеличенными в два раза»; однако он положительно не мог себе представить герцога — лелеющего мечты о крестовом походе, в свои пятьдесят пять всё так же непобедимого в турнире — покорившимся такому унижению и нацепившим на свой благородный нос эти кружочки. Воинственный и грозный рыцарь в сияющих доспехах и... в очках? О нет, кто угодно, только не «дядя Бургундия»!