Здесь лежи. Кто ни придет, Стань прозрачен, будто лед; Взгляд чужой – да не падет

На тебя.

Здесь лежи, не уходи,

Избегай чужой руки,

Пусть дивятся чужаки,

Но не я.

Камень был меньше и не таким тяжелым, как мне казалось. Монета под ним потускнела от сырости. Вновь положив ее себе на ладонь, я немедленно оживил в памяти того дрожащего мальчика, каким был я сам, когда сквозь густой туман возвращался к пролому в стене.

А теперь я попрошу вас, терпеливо сносивших мои многочисленные отступления и отклонения от темы, простить меня еще раз, последний.

Несколько дней назад (иначе говоря, гораздо позднее фактического завершения событий, о которых я собирался рассказать) мне сообщили, что сюда, в Обитель Абсолюта, забрел один странник, назвавшийся моим должником и категорически отвергший предложение передать деньги через посредника. Я смекнул, что мне предстоит увидеться с кем-то из прежних знакомых, и велел камергеру впустить гостя в мои покои.

Это был доктор Талос. Похоже, у него завелись деньги, и по случаю приема он облачился в плащ из красного бархата и напялил шапочку из того же материала. Лицо его по-прежнему походило на мордочку чучела лисы; однако теперь казалось, что временами морда оживает, будто кто-то или что-то проглядывает сквозь стеклянные глаза.

– Вы высоко вознеслись, – сказал он, отвешивая такой низкий поклон, что кисть на его шапочке коснулась ковра. – Если припомните, я неизменно утверждал, что так и будет. Честность, прямоту и ум не подавишь.

– Мы оба знаем, что подавить их ничего не стоит, – ответил я. – И этим ежедневно занималась моя старая гильдия. Но мы рады снова видеть тебя, даже если ты явился как эмиссар своего господина.

Одно мгновение доктор казался озадаченным.

– Ах, так вы имеете в виду Балдандерса! Нет, боюсь, он отказался от моих услуг. После сражения. После того, как нырнул в озеро.

– Значит, по-твоему, он выжил?

– О, я совершенно уверен в этом. Вы не знали его так хорошо, как я, Северьян. Он без труда продержался бы с поразительной легкостью! Он имел завидные умственные способности. В своем роде он был непревзойденным гением: видел все насквозь. Сочетал в себе объективность ученого с самопогруженностью мистика.

– Хочешь сказать, он производил эксперименты на самом себе? – переспросил я.

– О нет, вовсе нет! Он вывернул все наизнанку. Другие экспериментируют на себе для того, чтобы вывести некое правило, применимое к окружающему миру. Балдандерс же ставил опыты над миром, а полученные результаты прилагал, так сказать, к себе. Говорят… – тут он нервно огляделся, проверяя, не подслушивает ли нас кто-нибудь, – говорят, что я – монстр. Так оно и есть. Но к Балдандерсу это относится в еще большей степени. В каком-то смысле он был мне отцом, однако себя он создал собственноручно. По закону природы и того, что стоит над природой, каждое создание должно иметь своего создателя. Но Балдандерс был собственным творением; он лично руководил своими поступками, отрезав себя от нити, соединяющей нас, остальных, с Предвечным. Однако я отвлекся от цели моего визита. – На поясе доктора висел кошель из ярко-красной кожи; он распустил ремешки и начал копаться внутри. Я услышал звон металла.

– Ты теперь носишь с собой деньги? – спросил я. – Прежде ты все отдавал ему.

Он понизил голос до еле слышного шепота:

– А как бы вы поступили в моем нынешнем положении? Теперь я оставляю монеты, небольшие кучки из аэсов и орихальков, у воды. – Потом он заговорил чуть громче: – Никакого вреда от этого нет, зато напоминает мне о славных денечках. Однако я человек чести, убедитесь сами! Он всегда требовал от меня честности. Он тоже был по-своему честным. Во всяком случае, помните ли вы утро перед тем, как мы вышли за ворота? Я делил поровну выручку, собранную накануне вечером, а затем нас прервали. Осталась одна причитавшаяся вам монета. Я отложил ее, намереваясь отдать вам позднее, да позабыл, а потом, когда вы пришли в замок… – Он искоса взглянул на меня. – Но, как известно, уговор дороже денег. Вот она.

Монета была в точности такой же, что я извлек из-под камня.

– Теперь вы понимаете, почему я не мог отдать ее вашему человеку? Уверен, он счел бы меня сумасшедшим.

Я щелчком подбросил монету и поймал ее на лету. На ощупь она казалась слегка замасленной.

– По правде говоря, доктор, мы не понимаем.

– Да потому, что она фальшивая. Я же предупреждал вас тем утром. Хорош бы я был, если б сказал, что пришел расплатиться с Автархом, а потом сунул бы этому парню фальшивую монету. Они трепещут перед вами и непременно выпотрошили бы меня в поисках настоящей! А верно ли, что у вас есть вещество, которое взрывается в течение нескольких дней, и потому вы можете медленно разрывать людей на куски?

Тем временем я сравнил две монеты; они имели одинаковый латунный блеск и, похоже, были отчеканены по одному шаблону.

Однако, как я уже упоминал, эта краткая беседа состоялась намного позже настоящей концовки моего повествования. Я вернулся в свои апартаменты во Флаговой Башне тем же путем, каким ушел, и, сняв промокший плащ, повесил его сушиться. Мастер Гурло любил повторять, что отказ носить рубашку – самое неприятное условие членства в нашей гильдии. В этом пусть ироничном высказывании имелась доля истины. Я, бродивший по горам с обнаженной грудью, порядком изнежился за те несколько дней, которые провел в теплом облачении автарха, и теперь дрожал от холода в туманную осеннюю ночь.

Во всех комнатах были устроены камины, и в каждом лежала охапка дров, таких сухих и старых, что, вздумай я поворошить их на железной подставке, они наверняка рассыпались бы в прах. С такими каминами я никогда не имел дела, но сейчас решил затопить один из них, чтобы согреться, а принесенную Рошем одежду развесил для просушки на спинке стула. Однако, поискав спички, я обнаружил, что в спешке оставил их вместе со свечой в мавзолее. Смутно догадываясь, что автарх, занимавший эти комнаты до меня (правитель, чье имя хранилось далеко за пределами моей памяти), наверняка держал под рукой какое-нибудь средство для разведения огня в своих многочисленных каминах, я принялся рыться в ящиках шкафов.