Ну что же это в самом деле? — спросил он себя, щурясь от яркого света. Разве меня здесь что-нибудь удерживает?

Недобро усмехаясь, он прошел в ванную, открыл краны. Вода не должна быть слишком горячей, но и слишком прохладной тоже. Он вынул из коробки с фотопринадлежностями термометр и отрегулировал температуру воды — на тридцать семь градусов — это, пожалуй, подходяще; затем разделся. У матери валялось здесь множество бритвенных лезвий. Видимо, мать брила подмышки и бросала лезвия где придется. Некоторые из них, наверно, еще были пригодны к употреблению. Но Олев все-таки вынул из пачки новое лезвие «6 morning».

«Six morning thin gold…» — пробормотал он рассеянно и закрыл кран.

Воды не должно быть слишком много; наоборот, воды должно быть совсем мало — ведь не топиться же он собрался.

Почему считается, что люди кончают с собой в порыве отчаяния? Я, например, совершенно спокоен, даже доволен собой. Почему же не исправить совершенную ошибку? Если я знаю, что это единственное место, где мне было действительно хорошо, то почему бы тут же и не покончить со всем — теперь, когда я сам могу решать вопрос о собственном существовании. Правда, это не совсем то, но ведь и утроба матери была всего-то заполненным жидкостью сосудом.

Он поболтал в воде пальцем. Вода колыхалась, тихо манила. Сейчас он в нее погрузится, и вода постепенно начнет краснеть, терять свою прозрачность; он растворится в ней, согнув колени, и это мгновение навсегда останется с ним; никто, даже его мать не сможет лишить его этого мгновения.

Он согнул в локте левую руку и отвел назад кисть — не сильно, не так, чтобы мышцы напряглись, а в самую меру, так, чтобы ясно выступили вены и белый бугорок на сгибе. Он смотрел на эти две тонкие голубые линии под кожей: чудно — через них может вытечь кровь из всего тела. Но сможет ли он сделать порез? Он решил сперва попробовать: приложил лезвие к безымянному пальцу левой руки, так что показалось, будто оно врезается в плоть, правда, не очень глубоко, затем отвернулся и резко дернул.

Зачем я отвернулся! — упрекнул он себя. Порез получился неровным; потекла кровь и заструилась с пальца в ладонь, закапала на пол, заблестела темным пятном на блекло-красных керамических плитках. Он сунул палец в ванну. Вода вокруг пальца быстро окрасилась в красный цвет, палец приятно заныл. Он снова поднял руку и согнул ее в локте. Полоснуть — само по себе не трудно; это — как летом бултыхнуться в холодную воду, просто не следует тянуть.

Откуда-то послышалось странное повизгивание. Где-то совсем рядом. Олев ничего не понимал… и вдруг сообразил: собака тявкает! Собака мчится сюда, скользит по паркету; быстрые шаги — это мать чуть ли не бегом спешит сюда! Все еще сжимая пальцами лезвие, он растерянно оглянулся. Дверь была открыта! Он не закрыл дверь ванной на крючок!

Мать распахнула дверь; она стояла на пороге: глаза ее округлились от страха, рот открыт, губы дрожат.

Чего она уставилась на меня? — подумал Олев и вдруг догадался: палец ныл, с него капала кровь. Он попытался спрятать руку за спину, затем сообразил, что он голый и мать глядит на него; заметив под ногами подпрыгивающую и скулящую собаку, он вдруг разозлился: глупо, неприлично матери вот так врываться, глазеть на него, голого!

— Понабросала всюду своих лезвий! — крикнул он, чувствуя, как от обиды начинает дрожать уголок рта. — Я порезался!

Он вытянул руку и исподлобья враждебно уставился на мать.

— Как я теперь пойду в ванну, ведь из пальца кровь течет!

Мать вздохнула, растерянно покачала головой, пожала плечами и сказала:

— Господи! Кровь из пальца идет! Ну, давай перевяжу.

— Ладно, только накину что-нибудь.

— Что там стряслось? — услышал Олев, уже натягивая брюки, голос отца, доносившийся, кажется, из прихожей.

— Да нет, ничего, — раздался в ответ голос матери.

— Вот видишь! — сказал отец. — Я же тебе говорил… Вечно выдумываешь всякие ужасы… Пойду поставлю машину на место!

В комнате мать, возможно, раздраженная спокойствием отца, снова разволновалась.

— Почему ты собрался в ванну в такое неурочное время? — спросила она.

— Отчего же неурочное?

— Ну, среди ночи.

— Ах вот что, — сказал Олев. — Я подумал, что скорее засну после ванны…

— Заснешь? — удивилась мать. — А чем ты до сих пор занимался, что еще не спишь?

— Да так, гости были, только что ушли.

Мать молча перевязывала палец, но Олев чувствовал, что она настороже.

— Какие гости? — как бы между прочим спросила мать.

— Да свои… ребята…

— Олев, — сказала вдруг мать, уронив руки, — Олев!

Она заговорила быстро, будто стыдясь своих слов, зная, что Олеву ее слова неприятны:

— Мы ведь никогда ничего тебе не запрещали, гуляй со своими девушками — ведь и эта Сирье довольно милая, отцу она даже очень нравится… только не… только не с этими старухами!

— С какими старухами? — спросил Олев, искренне изумляясь. — С какими старухами?! — Он сокрушенно покачал головой: только мать могла додуматься до такого! — Ты думаешь, если б здесь была женщина, то она ушла бы среди ночи? Я же сказал: играли в бридж, пили кофе. Все было нормально. Даже пустых бутылок нет — можешь проверить! Даже пива не пили! Ты думаешь, какая-нибудь женщина согласится без бутылки?.. И вообще, почему ты так рано вернулась?