— Сейчас строят фабрики на пять тысяч свиней, — восклицает Энн и быстро продолжает, разгоряченный своими словами, — и с ними управляются всего четное свинарки! Больше тысячи голов на одного человека! Понимаешь?!

— Угу, — бормочет мать, не прерывая своего занятия, все так же добродушно, словно она слышит только голос сына, а не то, что он говорит. Когда он, еще мальчишкой, кричал и размахивал руками, стремясь доказать свою правоту, и челка падала ему на глаза, уставший после работы отец говорил: «Ты же как Гитлер!»

В школе он был самым сообразительным, постоянно тянул вверх руку, и пионеры выбрали его председателем отряда.

— А ты тут с тремя возишься! — заканчивает Энн нарочито медленно.

— Да-да, и я то же говорю! — неожиданно горячо поддерживает его мать. — В наши дни держать свиней невыгодно!

— Так зачем тебе еще третий поросенок? — настойчиво допытывается Энн.

— Я и сама разозлилась, когда Юханнес его принес, — объясняет мать как бы между прочим, — да он достался ему по дешевке, всего за десять рублей — спина у него повреждена, а теперь растет, и все в порядке.

Энн раздраженно ходит по кухне, с матерью спорить — пустое дело, что ей ни говори, она всему радостно вторит, как жаворонок в поднебесье! Мать разделалась с тестом и теперь опускает колобки в шкворчащее сало.

— И где они застряли? — возмущается Энн.

— Не успели еще, видать.

— Не успели! Скоро полдня пройдет! Март прежде всегда первым являлся, а как поженился, так стал тяжел на подъем! Черт возьми!

Его раздражают Ильма и ее долговязый, с нервно помаргивающими глазами братец Ильмар, который теперь тоже нередко заявляется сюда. Нельзя сказать, что он испытывает к ним неприязнь, но в них есть что-то чуждое ему, и волей-неволей он начинает их осуждать. Они выросли под стеклянным колпаком! Они и не нюхали настоящей работы, а ему довелось вкалывать на колхозных полях чуть ли не с тринадцати лет; возвращаешься домой — еле ноги волочишь! У них в ту пору хватало времени и читать и думать! Им бы и не вынести такой работы! Ильма такая тоненькая и бледная, будто из воска сделана, насквозь светится… И словно спит все время, лицо рассеянное, а движется — как в воздухе парит! Все это выводит Энна из себя, он предпочитает конкретность. И вечно этот Март попадает впросак! Сперва жил у полоумных сектантов, встревал в бесконечные споры с Мефодием, теперь ошивается среди художников! И такому предстоит двигать вперед эстонскую экономику! На самом же деле у него нет ни малейшего интереса ни к Эстонии, ни к экономике — знай чудит со своими методами! Ну ладно бы математические методы — это понятно. А он носится со стохастикой, лишь бы усложнить простое: чем запутаннее, тем интереснее, лишь бы побольше знаков в формулах, чтобы никто не смог разобраться!..

Март сейчас тоже клянет себя, а может, и все на свете: «Чертовски глупо вот так топтаться на дороге!»

Время от времени мимо проносятся машины, но ни одна не останавливается. А ведь у некоторых задние сиденья и вовсе свободны! Если бы они приехали предыдущим поездом, то успели бы на автобус!.. Однако Ильма вполне довольна, что все получилось именно так и теперь они могут шагать вдвоем под лучами утреннего солнца, среди полей и лугов, по бесконечной дороге, которая теряется вдали у голубой полоски леса. Ее пугают люди, с которыми ей предстоит встретиться, пугают все эти шумные хлопоты и суета… Хоть бы Ильмар был уже там — он, конечно, проспал до десяти, а потом взял такси… Он умеет разрядить обстановку, болтать и смеяться, так что на Ильму тогда обращают меньше внимания…

— В такое утро я совсем не думаю о том, что надо куда-то спешить! — робко произносит Ильма, потому что Март редко бывает таким раздраженным: да, так бывает лишь в тех случаях, когда он не в состоянии что-либо предпринять.

— Я бы тоже не думал об этом, если б другие не ждали! — ворчит Март. Но на самом деле у него нет причин злиться, потому что в нескольких километрах позади них Оскар остановил свою машину, высадил всю семейку и поднял капот. Ребятишки жуют бутерброды, а Эве спешит укрыться в кустарнике: ей кажется, что из всех проносящихся мимо «жигулей» показывают пальцами на их машину и смеются…

Энн уже успел побывать во дворе и обнаружить там кое-какие неполадки.

— Почему у тебя собака не на привязи! Она опять хромает, и морда разодрана!

— Так ведь и у собаки должны быть свои радости!

— Радости! Пока охотники и ее не прикончат!

— Для охотников еще рановато, — отвечает мать, опуская в сало новые колобки; на краю плиты в глубокой тарелке уже лежит горка аппетитных, покрытых золотистой хрустящей корочкой пончиков. — Да и эта жизнь в неволе тоже не дело — целый день скулит на цепи!

— Фу! — фыркает Энн, потому что пончик обжигает рот и пальцы; но вскоре он расправляется с вкусным мучителем, облизывает пальцы и уже в более хорошем настроении начинает поддразнивать мать:

— А если они не приедут?

— Март-то непременно приедет, — убежденно говорит мать.

— А если и он не приедет?

— Что ж, в следующий раз сделаете.

Эти слова снова выводят Энна из себя:

— Когда это в следующий раз! Нет у меня времени каждую неделю мотаться туда-сюда! Вечно я да Март! От Оскара никогда никакого толку! — Он замечает, что мать чешет руку, и прикрикивает на нее: — Чего скребешь!

— Так чешется!

Раздражение Энна передается матери.

— Прекрати сейчас же! Потому и чешется, что чешешь!

— Не потому, а от нервов, так врач сказал! Это ж модная болезнь — дети нервные, ну и я тоже!

— Ты сама всю жизнь была самая нервная. Вечно тебе мало. От этой возни со скотиной кто угодно станет нервным, носишься без передыху!

— Малл обещала мази из города привезти… — Мать задумывается ненадолго и продолжает: — Раз уж так трудно приезжать, то я могу нанять и деревенских!