Один из парней, лет тридцати, с высоким лбом и уже заметными залысинами, откинулся на спинку стула и некоторое время молча присматривался к толкотне на танцполе и к соседним столикам. После чего, не глядя на остальных, сказал:

— Неудачное место для встречи. Наш столик чуть ли не единственный, где одни штатские. Мы бросаемся в глаза.

Кавалер девушки, улыбаясь, сказал своей даме, однако слова его предназначались парню с залысинами:

— Напротив, Григоляйт, на нас вовсе не обращают внимания, в упор не видят. Эта публика думает только о том, что так называемая победа над Францией — повод танцевать две недели подряд.

— Никаких имен! Ни в коем случае! — резко бросил парень с залысинами.

На мгновение все замолчали. Девушка что-то чертила пальцем на столе, глаз она не поднимала, хотя чувствовала, что все смотрят на нее.

— Так или иначе, Трудель, — сказал третий парень, с лицом невинного младенца, — сейчас самое время послушать тебя. Что случилось? За соседними столиками почти никого, все танцуют. Выкладывай!

Молчание остальных парней могло означать только согласие. И Трудель Бауман, запинаясь, не поднимая глаз, сказала:

— Кажется… я совершила ошибку. Во всяком случае, не сдержала слово. На мой взгляд, это, пожалуй, не ошибка…

— Прекрати! — презрительно воскликнул парень с залысинами. — Так и будешь ходить вокруг да около? Хватит попусту болтать, говори прямо, в чем дело!

Девушка подняла голову. Медленно обвела взглядом парней, которые, как ей казалось, смотрели на нее беспощадно и холодно. В глазах у нее стояли слезы. Она хотела заговорить, но не могла. Поискала платок…

Высоколобый откинулся на спинку стула. Тихонько протяжно присвистнул.

— Хватит болтать? Да она уже проболталась! Гляньте на нее!

— Не может быть! — поспешно возразил девушкин кавалер. — Трудель не такая. Скажи им, что ты не проболталась, Трудель! — Он ободряюще пожал ее руку.

Парень с лицом младенца выжидательно, почти бесстрастно устремил на Трудель свои круглые голубые глаза. Долговязый с залысинами пренебрежительно усмехнулся. Затушил сигарету в пепельнице и иронически произнес:

— Ну-с, барышня?

Трудель собралась с духом и храбро прошептала:

— Он прав. Я проболталась. Свекор пришел с известием, что мой Отто погиб. И я совершенно потеряла голову. Сказала ему, что работаю в коммунистической ячейке.

— Имена называла? — Кто бы мог подумать, что безобидный Младенец способен спрашивать так жестко.

— Нет, конечно. Я вообще ничего больше не говорила. А мой свекор — старый рабочий, он никому словечка не скажет.

— Погоди ты про свекра, пока что речь о тебе! Имен ты, значит, не называла…

— Ты должен мне верить, Григоляйт! Я не вру. Я же сама честно призналась.

— Вы опять назвали имя!

— Неужели вам непонятно, — сказал Младенец, — что совершенно не важно, называла она имена или нет? Она сказала, что работает в ячейке, проболталась один раз, а стало быть, проболтается снова. Если известные господа возьмут ее в оборот да помучают немножко, она все им выложит, а в таком случае совершенно безразлично, сколько она выболтала до тех пор.

— Им я никогда ничего не скажу, умру, но не скажу! — воскликнула Трудель, щеки у нее вспыхнули.

— Хм, умереть — дело нехитрое, госпожа Бауман, — сказал тот, что с залысинами, — только вот перед смертью иной раз случаются весьма неприятные вещи!

— А вы жестоки, — сказала девушка. — Я совершила ошибку, но…

— Согласен, — сказал парень, сидевший рядом с ней на диване, — надо присмотреться к вашему свекру, и если он человек надежный…

— При нынешней власти о надежности говорить не приходится, — ввернул Григоляйт.

— Трудель, — ласково улыбнулся Младенец, — Трудель, ты ведь сказала, что имен не называла?

— Так и было!

— И добавила: умру, но не скажу! Верно?

— Да! Да! Да! — с жаром воскликнула она.

— Ну что ж, Трудель, — Младенец обаятельно улыбнулся, — как насчет умереть сегодня вечером, пока ты все не раззвонила? Это обеспечило бы определенную безопасность и избавило нас от уймы работы…

За столиком повисла мертвая тишина. Девушка побелела как мел. Ее кавалер пробормотал «нет», быстро положил свою руку поверх ее и тотчас же отдернул.

Тем временем танцоры вернулись за столики, и продолжать разговор стало невозможно.

Парень с залысинами опять закурил; заметив, что рука у него дрожит, Младенец слегка усмехнулся. А потом сказал темноволосому, сидевшему подле бледной, безмолвной девушки: