Оливия, громко и шумно дыша, вернулась назад и крепко заперла за собой дверь, не сразу попав ключом в скважину. К груди приливала тошнота, после спертого воздуха гробницы голова у нее кружилась. Она не могла придумать ни одного объяснения увиденному, она терялась в догадках, как именно с этими смертями связан Колдблад и имеют ли отношение эти молодые женщины, ровесницы Оливии, к ней самой. Быть может — Оливию обожгло ужасом от одной лишь мысли — ее ждет та же участь?..

Но зачем? Какую выгоду получил граф от бессмысленного убийства доброй сотни женщин и зачем сохранил их тела, да еще позаботился об эпитафиях?

«Ничто не может сравниться с радостью обладания чужим сердцем» — вспомнились ей вдруг его слова, и то, как недобро сверкнули глаза-льдинки. А вдруг… Вдруг граф говорил это буквально? Но тогда он еще больший безумец, чем представлялся ей в начале!

Конечно, конечно он безумец! Ведь чем еще объяснить этот запрет, который он наложил на нее, обязав не покидать имение. Он сделал ее узницей, чтобы играть с ней, как кот с мышонком, и однажды, наигравшись всласть, заточить в саркофаге и навеки захоронить в темнице своего холодного жилища.

Но что ей делать? К кому бежать за помощью? Кому вообще здесь можно доверять?

Впервые за многие годы Оливия плакала. Сдавленно рыдала, облокотившись о стенку и чувствуя, как горячие капли стекают с щек на воротник и за шиворот. Где-то над ней, над всей ее судьбой, как демиург и кукольник, возвышался недостижимый Колдблад. Он дергал ее за веревочки, и в его страшных бесцветных глазах таилась усмешка. Оливия все пыталась навязать графу свою волю, думала, что манипулирует им, пока однажды он не сказал: «ты любишь игры — но я играть с тобой не стану».

Она не поняла, что игра давно началась.

Она не знала, что была не соперником — а фигуркой на игровом поле, которую все это время двигала чужая рука.

========== Глава 8 ==========

Стискивая замерзшими пальцами связку ключей графа, Оливия чувствовала, в каком ужасном, мучительном напряжении застыли все ее мышцы. Как молниеносно утратили пластичность движения, отяжелела походка, стали непослушными руки, ссутулилась спина, будто на шею набросили камень. Она с величайшим трудом преодолевала ступеньку за ступенькой, точно всходя на эшафот, и смотрела перед собой невидящим взором.

Ужасное открытие выпарило все ее ядовитое, кипящее, бурлящее варево самодовольства. Мысль, что ее с жестокой расчетливостью гранили и шлифовали под собственные цели, заставила осознать свое шаткое положение в замке и поставила под удар все ее притязания. Теперь, когда она уверилась в безумии графа, ей нужно было хорошо продумать свою линию поведения. И главное: ей нужно было разобраться во всех хитросплетениях его идей, нащупать логику его безумств, понять, что именно заставило его умертвить молодых женщин и любовно разложить их тела по саркофагам с тем же хладнокровием, с которым дети убирают по ящикам надоевшие игрушки.

Страх перед чем-то ужасным толкал ее вперед почти против воли, как раньше это делали азарт и неутоленное любопытство. Оливия гадала, что может таить комната за фамильной галереей, и каждая ее новая догадка была мрачнее и зловещее предыдущей.

Она все вспоминала тот единственный раз, который привел ее к тайне Колдблада: когда она случайно застала его за игрой на рояле. Мелодии Оливия уже не помнила, но теперь была уверена, что в этих звуках кроилось что-то дьявольское, что-то, что могло свести ее с ума, задержись она у дверей чуть дольше. Так разительно изменилось ее отношение к графу: если прежде она старалась думать о нем чуть свысока, то теперь это вытеснилось сильнейшим страхом перед его личностью и за свою судьбу.

Ее руки тряслись, как у пьяницы, когда она искала нужный ключ, а когда нашла, тремор так усилился, что связка выпала у нее из рук, с оглушительным звоном ударившись об пол и резонировав мощным эхом в пустом коридоре. Оливия вздрогнула, отскочив в сторону, и нервно обернулась по сторонам, боясь, что сюда набегут слуги, заслышавшие грохот. Все в ней было так напряжено, что заслышав малейший шум, она бы бросилась прочь из коридора без оглядки, но кругом стояла мертвая тишина необитаемого места. Успокоив взвинченные нервы, Оливия вонзила злополучный ключ в скважину и дважды провернула в замке. В отличие от двери в темницу, дверь в эту комнату открылась легко и бесшумно: замок и петли были хорошо смазаны. Значит граф здесь частый гость, отметила Оливия, переступая порог.

Комната была светлая и крошечная. По левую руку стояли медный гонг, чей круглый диск сиял точно второе солнце, и лаковый круглый столик в окружении трех низких кресел на гнутых ножках, по правую — высокое напольное зеркало, занавешенное портьерой. За исключением двух массивных портретов на стенах в комнате больше ничего не было. Оливия выдохнула спокойно и уверенным шагом подошла ближе, чтобы рассмотреть картины. У нее не было сомнений, что именно эти два портрета граф и хотел скрыть от нее и, глядя на них, она пыталась понять, почему.