Шрифт:
Неблагодарные! Если собаку приласкать, она будет благодарна. А они?!
Сколько ласк они получали от нее! Были, конечно, и неискренние, подневольные, но были и искренние.
А вот идет Иван Никифорович.
"Неужели, — подумала Надя, — и он не признает меня?!"
При этой мысли она побледнела и сердце ее сильно забилось.
Она вспомнила тот вечер, когда он предстал перед нею в ужасном виде, плакал кровавыми слезами и рассказывал о своем разбитом семейном очаге.
"Нет, уж этот признается. Он не может не признаться. Ведь она тогда так нежно обошлась с ним, утешила его. Если же он не признается, то нет правды на свете, нет порядочности, а есть одни подлецы и трусы" (Будь Надя развитой, она назвала бы таких людей "рабами общества").
Иван Никифорович с тех пор, как Надя видела его в последний раз, значительно изменился. Он обрил бороду и выглядел франтом. "Уж не помирился ли он с женой?" — подумала Надя.
Он шел ей навстречу важно, с заложенными в карманы нового пальто руками и поблескивал своими синими выпуклыми очками. Надя подпустила его к себе очень близко и крикнула ему почти в упор:
— Иван Никифорович! Родной! Здравствуйте!
Иван Никифорович отступил на шаг.
— Извините. Я напугала вас, — виновато залепетала Надя.
Иван Никифорович поправил очки, пристально посмотрел на Надю и наморщил лоб. Он стал припоминать — где это он видел эту разодетую даму?
— Не узнали? А узнайте, — засмеялась Надя.
Он наконец узнал. Лицо его моментально залилось краской, он что-то забормотал, оглянулся вокруг, словно желая узнать — не видел ли кто-нибудь, сохрани Боже, что он стоял с нею — проституткой — и сгинул в толпе.
Последний удар был для Нади самый чувствительный. В глазах у нее потемнело, ноги подкосились и для того, чтобы не упасть, она прислонилась к фонарю.
Она глядела помутившимися глазами по сторонам, и ей казалось, что вся эта гуляющая публика — дамы, девицы, почтенные старцы, старухи, дети в капорах и с баллонами в руках — все, все тычут в нее пальцами, хохочут и отшатываются от нее, что воробьи в акациях и те хохочут, и что хохот этот растет, как буря на море, что хохочут фонари, извозчики, колеса дрожек, киоски. Она не выдержала и побежала, как безумная, затыкая себе уши, толкая всех и наступая всем на ноги.
Она бежала, не зная куда. Куда-нибудь, только бы подальше от этой страшной, злой и бессердечной толпы, боящейся встречи с нею.
Сегодняшний день показал ей весь ужас, весь трагизм ее положения проститутки. Она только сегодня узнала, что она не член общества, а парий, отверженная, прокаженная и что ей нет места среди этих "чистых", вылощенных, воспитанных, добрых людей, и что… собака…
Она с болью в душе вспомнила ту черную, кудластую собаку, которую всякий гладил и ласкал.
Какой ужас! Она сегодня узнала, что она — ниже этой собаки, что собака имеет право на ласку, имеет право находиться в этой толпе, не внушая ни в ком протеста и презрения, а она — человек с душою, нервами — не имеет права.
Она бежала и слышала за собой ужасное шипение толпы:
— Проститутка! Падшая!
— Падшая, падшая! — шумели воробьи.
— Падшая! — грохотали на мостовой колеса и звенели копыта.
— Падшая! — трубили рожки кондукторов.
Добежав до Соборной площади, она упала на скамью и зарыдала.
Она рыдала, а вокруг звучал веселый смех, щебетали воробьи и мимо текла разряженная, жизнерадостная толпа и никому не было дела до ее слез, горя и обиды…
XXVII
SCHIFFSKARTE
Подожди немного, Отдохнешь и ты…
Гёте.
На шестой день после увоза Бети в больницу, Антонина Ивановна позвала Надю, показала ей тяжелое письмо, покрытое разноцветными марками и печатями, и спросила:
— Ты, кажется, дружила с Бетей?
— Да.
— Это письмо для нее.
— Не из Нью-Йорка ли?! — вскрикнула Надя.
— Да. А почему ты знаешь?
— Как же не знать, когда Бетя, почитай, каждый день ждала оттуда письма от брата.
— Так надо отнести ей в больницу. Может быть, ты отнесешь?
— С удовольствием, — радостно ответила Надя. — Можно сейчас?
— Можно, — и она вручила ей письмо.
Надя помчалась к себе одеваться. Она одевалась и думала: "Вот обрадуется Бетя".
Бедняжка! Надя вспомнила, как в последние дни она только говорила о Нью-Йорке и брате.
Брат Самуил был единственным человеком из всей их многочисленной семьи, оставшимся в живых, и она была сильно привязана к нему. А многомного лет она не видала его. С тех пор, как после погрома в Одессе при генерале Коцебу, он почти мальчиком эмигрировал вместе с несколькими еврейскими семействами в Америку. В Америке он поступил на выучку к одесситу-портному и мало-помалу выкарабкался в люди. Он женился затем, взял за женой достаточно денег, обзавелся на центральной улице Нью-Йорка шикарной портняжеской мастерской и обшивал нью-йоркскую золотую молодежь.