Наконец, выбившись из сил, и потеряв всякую надежду скрыть запах им содеянного, он вышел из своего лотка, и побрел обратно к столу. Большие, судя по звукам и только им понятным разговорам, уже заканчивали завтракать. Он уселся у ножки, и стал ждать, ждать продолжения утра, с маленькой надеждой на то, что сегодня Большой надолго не исчезнет за огромной тяжелой дверью, там, куда ему можно лишь смотреть, сидя на подоконнике.

Будучи еще совсем маленьким, он уже изучил их повадки – сегодня они оба, а не только она, проснулись очень рано, а это значит, сейчас они встанут из-за стола, она будет убирать миски и поилки в раковину, а он пойдет на второй этаж, в свою тайную комнату. Он станет выносить из нее какие-то коробки, и складывать их у лестницы. Коробки драть, почему-то, нельзя, но осторожно заглядывать в них можно. В некоторые, что не были заполнены до краев, иногда удавалось забраться, но каждый раз он был обнаружен, и аккуратно извлечен.

Теперь, когда Большой выставил все коробки у лестницы, и закрыл, до сих пор неизведанную им комнату, он будет спускать их на первый этаж, потом на крыльцо и, распахнув пасть громадине, на которой его когда-то привезли в этот дом, станет складывать ношу в нее. Помощь ему, конечно же, не помешает, а потому – решил он – буду медленно спускаться по ступеням, прямо перед его сандалиями.

– Лен.

– Что?

– Забери, пожалуйста, Честера, совсем спускаться не дает.

Нежные руки подхватили его, где-то в середине пролета, отнесли в комнату, где часто шумела вода, и закрыли дверь, прямо перед носом, намеревавшимся ловко выскочить из временной узницы. Ну, вот и все, теперь он точно понимал, что до вечера не увидит Большого.

4

Перед его отъездом на работу они, как обычно, снова курили на крыльце. Абсолютно безоблачное, еще бледно-голубое утреннее небо, уже предвещало аномальную жару. Не было еще и восьми часов, как не было и привычной утренней прохлады. Солнце, едва коснувшись оголенных частей тела, словно кальмар добычу, довольно быстро нагревало кожные покровы, к полудню обещая заставить помучаться все живое, находящееся под ним, а не под кондиционером, и уж точно прикончить пару-тройку сотен сердечников.

– Малыш, я так не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я тоже не хочу. А деньги кто будет зарабатывать?

Ее лицо, вдруг, исказилось в гримасе капризного ребенка, вот-вот собирающегося разрыдаться. На лбу и между бровями застыли глубокие складки, что когда-то непременно станут морщинами, уголки губ опустились, глаза же, разве что еще без намека слез на кромках нижних век, смотрели на него будто с мольбой.

– А вдруг с тобой что-нибудь случится?

Едва скрыв свое раздражение, и без того шумящее словно рой запертых в улье пчел, на летней пасеке, в период самого пика цветения липы, раздражение от предстоящей работы, от предвосхищения безумно жаркого дня, что заставит не раз впитывать в себя льющийся с лица пот старую майку, предусмотрительно оставленную на подлокотнике в машине, он, глядя ей в глаза, никак не изменился в лице, такова мужская участь.

– Лена, ну что со мной может случиться?

– Не знаю, авария, например. Что мы будем без тебя делать? Хотя да, ты водишь хорошо.

Он выпустил большой клуб дыма, на секунду задумался, и стряхнул довольно длинную изогнутую колбаску пепла на ступени.

– Смотри, придумал. Если со мной что-то случится, как ты говоришь, то ты берешь, продаешь таун, покупаешь однушку где-нибудь в Красногорске, оставшиеся деньги кладешь в банк, и живешь на проценты, плюс к этому твоя пенсия. Как тебе?

Она на мгновение, ошарашенная, задумалась, даже лицо приняло ровный вид, как вдруг снова нахмурила брови. Взгляд ее стал твердый и решительный, от такого люди обычно отворачиваются, дабы не видеть своего жалкого отражения в нем.

– Ну, нет! Ты меня плохо знаешь. Я без тебя жить не буду, – на долю секунды погрузилась в себя, покачивая вверх-вниз головой, будто сама с собой соглашаясь, – я сразу с собой покончу.

– Ладно, не говори ерунды, а как же кошки? Кстати, как там Сири и Дзюба, видела их сегодня?

– Дзюба рано утром поела и пошла гулять, а Сири… Я даже не помню… а, точно, она позже приходила и, по-моему, сейчас спит на втором, на диване.

– Ну, вот, малышка, ты потусуешься с Честером на первом, там не жарко, книжку почитай, а вечером я непременно вернусь, и мы с тобой треснем по холодному пивку, а то и не по одному.

– Ты уверен?

– Да, попка, все будет хорошо!

Он затушил свой и ее бычки в пиале, обнял ее, и поцеловал в губы. Затем отпустил, легко сбежал со ступенек, пять быстрых шагов до машины, обернулся напоследок, улыбнулся, и помахал рукой.

– Не скучайте тут без меня.

Машина нехотя взревела, и неторопливо покатилась от дома.

5

Когда-то, обученный азам вождения в автошколе, затем пройдя с полгода некую практику с отцом, что все время сидел на пассажирском кресле, и раздавал советы по той или иной ситуации, теперь он уже двадцатый год подряд оставлял под собой тысячи километров дорожного полотна. Юношеская бравада и беспечность давно уже отправились на заслуженный отдых. Словно маленькая рыбка в бескрайнем океане, что ни разу за всю свою жизнь, каким-то непостижимым образом, никогда не столкнется с другой, разве что со своей же особью, для продолжения рода, он уже двадцать лет умудрялся оставаться невредимым. Случалось, уходил от очевидных и нелепых аварий, тем самым избавляя не случившегося виновника и, что само собой разумеется, самого себя от бестолкового многочасового ожидания дорожного инспектора.