— Димычу скажи. Мысль богатая, а у него голова не чета моей, — и вдруг без всякого перехода, — Страшно было?

— До выхода — да, а потом уже нет, некогда было.

— Так всегда и бывает. Я ведь сам семь окон отражал. Три — всадницы схлопнули, а четыре раза пришлось сутками стоять, пока поток не завернет. Всадницы с тварями рубятся, а ты стоишь как дурак, смотришь, и чего только ни передумаешь! И маму вспомнишь, и папу! И завещание ненаписанное… А потом и мыслей не остается, кроме одной: только бы патронов хватило!

— Про патроны я тоже вспоминал, очень жалел, что мало и не трассирующие.

— Кто ж знал, что так выйдет! — вздохнул капитан, — Ладно, давай дальше. Про Крижа я вот что тебе хочу сказать — чуть что не понравится, бракуй его, имеешь такую власть. Нам пришлют другого, а приятелю твоему легче станет, а то он со всеми собачиться начал, не дело это.

— Посмотрим.

— Посмотри, это само собой, — покладисто ответил Угорин, — И последний из мужской части — Яков Перепелицин. Вот его к нам точно по остаточному принципу отдали: на тебе, боже, что нам не гоже! Я с ним все пословицы про дураков вспоминаю: «Пошли дурака молиться, он лоб расшибет!» — вот ровно с него списано! Вроде и задание слушает, и пыхтит-старается, а результат плачевнее всех! Один экз запорол до полного отказа, их раньше четыре было.

— Так и сейчас четыре?

— Э, нет! Свой не считай, Димыч его лично для тебя делал! С самого начала ни дня не сомневался, что ты вернешься, даже Наталье трогать не давал! Миша, говорит, приедет, тогда и возьмет.

Польстило. Как есть, польстило!

Нашел в себе силы кивнуть и вернулся к нашему барану:

— С Яковом я уже утром стакнулся. Фамилия, как у шефа, птичья, но птица эта — дятел.

— Бракуй смело!

— Все равно сначала посмотрю. А то скажут, что придираюсь на почве личной неприязни.

— И что? Имеешь полное право! Тебе восемнадцать, а ты уже двух тварей завалил, в одиночку окно схлопнул! А ему двадцать семь и все еще фифа!

— Вы-то за что фельдфебелей не любите?

— Миша, фельдфебель — это тупиковая ветвь эволюции! — слова капитана во многом вторили моим мыслям, — В СБ за редким исключением очень четкая градация: есть высшее образование — офицер. Нет — значит, фельдфебель или сержант, рядовые есть только непосредственно в частях. И с сержанта прыгнуть вверх куда как проще, чем с фифы. Девчонки, которые салабошки, сейчас до них дойдем, им начинать с этой нашивки не зазорно. Быть фельдфебелем в двадцать четыре, как Криж тоже еще можно, хотя уже вызывает вопросы: что с ним не так? Оставаться в этом звании в двадцать семь — это уже диагноз! Забелина та еще стерва, но при ней образование стало куда как проще получить, поверь, я это знаю.

— Верю! — не стал копать дальше. Сам ведь от этого звания отпихивался как мог, хотя и по другим причинам. Одно то, что все известные мне анекдоты про прапорщиков здесь рассказывали про фельдфебелей, ставит все по местам. Плюс лично мне не нравилось название.

Обсудили девчонок. В столовой не успел их разглядеть — Мишка сорвался с места как угорелый, плохого качества официальные снимки тоже мало давали представления о характерах. Три только со школьной скамьи, сказать по ним Угорину было почти нечего: старательные, исполнительные, слушаются Пашку. Ни крупных скандалов в прошлом как у Отрепина, ни выдающихся черт, вроде глупости Перепелицина. На первые роли не рвутся, держатся в тени товарищей, составить о них мнение мне предстояло самому.

— По двум оставшимся ничего не смог собрать, а они личности непростые. Начну с Королевой Светы. Ровесница Павла, фамилии своей очень соответствует — королева и есть. Умница, красавица, спортсменка!

«Комсомолка»! — продолжил я про себя.

— И прости дурака, но я свою портянку сожру, если нет с ней какой-то истории! Совершенно непонятно, что в фельдфебелях забыла, да и что вообще конкретно здесь делает — таким место в тихих респектабельных аналитических центрах!

— Хороша?

— А то!

— Отбрила? — уточнил на всякий случай, помня о своеобразной заботе капитана о психологическом климате в коллективе.

— Да я даже не совался! — открестился Угорин, — Павел Отрепин к ней клинья бьет, но она и его на расстоянии держит.

« И его»! Не просто «его», а « и его»! А ручки-то (и не только!) капитан тянул, тянул! Еще не видел эту Свету, а уже ее уважаю — несмотря на инвалидность, Угорин был огого каким дамским угодником! Достаточно вспомнить, что он всю слабую половину нашей лаборатории регулярно охаживал, невзирая на возраст и внешность. Не буду говорить за Катьку — жена Цезаря вне подозрений! — но остальных особист точно потрахивал.

— И последняя в нашем списке — Елена Краснова, — Угорин специально заострил интонацией мое внимание, — Тридцать шесть лет. Сержант, — на звании он иронично хмыкнул, — Такой же сержант, как я прима-балерина! Если со Светой еще есть сомнения, то эта — капитан или майор, а то и выше бери! Куратор перед ней стелится — это перед простым-то сержантом! Ничего узнать не удалось, но я так полагаю, что дамочка оттуда! — он многозначительно потыкал пальцем вверх. — Надо отдать должное — никаких почестей себе не требует, живет со всеми в казарме, изображает, что Павлу подчиняется, но этими вывертами кого другого путайте! Держи с ней ухо востро!