Шрифт:
— Да, — ответил Понч равнодушно.
Он знал, что мама приедет. И ждал новых колотушек. Слава богу ещё, что папа не приедет. Тётя Роза говорила в последнее время, что его должен бить мужчина.
Три следующие за тем недели Чёрной овце не позволяли ничего делать. Он проводил время в своей старой детской, рассматривая свои старые игрушки и готовясь дать за них отчёт маме. Тётя Роза била его по рукам, даже когда он ломал простую деревянную ложку. Но этот грех был ещё маловажен, в сравнении с какими-то новыми разоблачениями, которые таила до поры до времени в своей душе тётя Роза.
— Когда приедет твоя мать, — говорила она мрачно, — и услышит, что я расскажу ей о тебе, она узнает, каков ты есть.
И она тщательно оберегала Юди от влияния брата, которое могло быть губительным для её детской души.
И мама приехала, впорхнула, нежная и возбуждённая. Так вот она какая, мама! Она совсем молодая, легкомысленно молодая, и такая прелестная, с нежно цветущими щеками, с горящими, как звезды, глазами и с таким голосом, который сразу привлекал детей в её объятия. Юди бросилась к ней, но Чёрная овца остановился в своём порыве. Может быть, и она подумает, что он хочет «выставиться»? Она не обняла бы его, если бы знала о всех его преступлениях. Могла ли она узнать своего любимца в Чёрной овце? Остались ли в нем его любовь и доверие к ней? Чёрная овца не знал этого. Тётя Роза удалилась и оставила маму на коленях между обоими детьми, смеющуюся и плачущую, в той самой зале, где бурно выражали своё детское отчаяние Понч и Юди пять лет назад.
— Ну что же, цыплятки, помните ли вы меня?
— Нет, — откровенно заявила Юди, — но я каждый вечер молилась, чтобы Бог помиловал папу и маму.
— Немного, — сказал Чёрная овца. — Но помню, что я писал тебе каждую неделю. И это было не для того, чтобы отличиться, а для того, чтобы чего-нибудь потом не вышло.
— Что не вышло бы потом? Что могло выйти потом, дорогой мой мальчик?
И она снова потянула его к себе. Он подошёл не сразу, неловко упираясь. «Нужно оставить его в покое, — подсказало тотчас же материнское сердце. — С девочкой проще».
«Она слишком маленькая, чтобы прибить больно, — подумал Чёрная овца, — и если я скажу ей, что убью её, она испугается. Воображаю, что скажет тётя Роза!»
В конце запоздавшего обеда мама взяла на руки Юди и уложила её в постель, осыпая ласками. Маленькое вероломное создание уже изменило тёте Розе, чем больно уязвило эту леди. Чёрная овца встал, чтобы идти в свою комнату.
— Пойди сюда, хотя бы простись со мной, — сказала тётя Роза, подставляя щеку.
— Вот ещё! — ответил Чёрная овца. — Я никогда не целовал вас и не намерен подлизываться к вам. Расскажите этой женщине, что я сделал, посмотрим, что она скажет.
Чёрная овца лёг в постель с чувством, что потерял рай, проскользнув уже в его двери. Но через полчаса «эта женщина» стояла уже наклонившись над ним. Чёрная овца поднял правую руку. Как это было нехорошо — прийти к нему, чтобы бить его ночью, в темноте. Так не поступала даже тётя Роза. Но удара не последовало.
— Нечего ко мне подлизываться; все равно я ничего не скажу вам, кроме того, что сказала тётя Роза, да и она не все знает, — проговорил Чёрная овца настолько ясно, насколько не мешали ему руки, обвившие его шею.
— О сынок мой… маленький мой, маленький сынок! Это моя вина, моя, дорогой мой, как же теперь исправить её? Прости меня, Понч. — Голос замер, перешёл в неясный шёпот, и две горячих слезы упали на лоб Чёрной овцы.
— О чем же ты плачешь? — спросил он. — Разве она и тебя обидела? Дженни тоже плакала. Но ведь ты хорошая, а Дженни — «прирождённая лгунья», тётя Роза её так называет.
— Будет, Понч, будет, родной мой, не говори так. Попытайся любить меня, хотя немного, хоть капельку. Ты не знаешь, как это важно для меня. Понч-бэби, вернись же опять ко мне! Я твоя мать, твоя собственная мать, и все остальное ничего не значит. Я знаю это, знаю, ненаглядный мой. Теперь все будет хорошо. Понч, любишь ли ты меня хоть немного?
Удивительно, каким ручным сделался этот большой, десятилетний мальчик, когда почувствовал, что над ним не смеются. Чёрная овца никогда не пользовался ничьим вниманием, а теперь эта прелестная женщина обращается с ним — Чёрной овцой, исчадием дьявола и будущей несомненной пищей неугасимого пламени, — как можно обращаться с маленьким Богом.
— Я очень, очень люблю тебя, мама, дорогая, — шепнул он наконец. — Я рад, что ты вернулась. Но уверена ли ты, что тётя Роза все рассказала тебе?
— Все… Ну что это значит? Только… — Голос прервался рыданиями, похожими на смех. — Понч, бедный мой любимец, дорогой мой, слепой мальчик, как же ты не подумал, что этого все-таки не следовало делать?
— Я обманывал, чтобы меня не били.
Мама содрогнулась и скоро исчезла в темноте… Она писала длинное письмо папе. Вот вкратце его содержание:
«…Юди милая, маленькая толстушка, обожает эту женщину и религиозна, насколько можно быть религиозной в восемь лет. И, когда я пишу тебе это письмо, дорогой Джек, она спит здесь, на моей постели. Понча я не могу ещё разобрать. Он не выглядит истощённым, но, кажется, раздражён и измучен постоянной необходимостью путаться в мелкой лжи, которую эта женщина возвела в смертный грех. Мы должны помнить, дорогой мой, что во всем этом большая доля нашей вины. Но я надеюсь снова привлечь к себе Понча, и уже навсегда. Я возьму детей к себе, чтобы они снова были вполне моими. Я довольна уже тем, что могу пока это сделать, но буду счастлива совершенно, когда ты, дорогой мой мальчик, приедешь домой, и мы снова будем все под одной крышей!»