— Как же вас все-таки называть?

— Зовите маской. Я уже привык.

Тут я конечно, заартачился и начал настаивать хоть на каком-нибудь имени, пусть даже и вымышленном. Ну что за клички между приличным людьми? Мы же интеллигентные зэки! После некоторых препирательств «маска» все-таки назвал мне имя — Алексей.

— Стало быть «защитник» — резюмировал я — Это же греческое имя?

— Элладское — вежливо поправил меня Алексей — Так и есть. Только, увы, защитить я себя не смог.

— Кому же вы так неосторожно перешли дорогу?

— Павел! — голос «маски» предупреждающе зазвенел, стал резким, грудным.

— Понял. Больше никаких вопросов о вашей тайне. Давайте, тогда сменим тему!

— Давайте.

Мы обсудили наши скорбные перспективы насчет еды — отсутствие завтрака, обеда и возможный пролет с ужином. Пошутили, что «скорее бы уж Пасха» — будет шанс разговеться. Я все больше проникался симпатией к этому стойкому, неунывающему человеку. И по-прежнему надеялся, что к нам вот-вот приведут Петра Южинского. Но нет. Решетки громыхали, только где-то вдалеке. Похоже, Петю посадили в самую дальнюю от нас камеру. Кричать его имя на всю тюрьму я не рискнул — мы и так с Алексеем старались говорить вполголоса, чтобы нас не услышали стражники. А то у Турубанова хватит ума запереть меня в какой-нибудь одиночке.

Где-то спустя час, в коридоре появился надзиратель, и нам с Алексеем пришлось прекратить все разговоры. Зато тюремщик раздал по краюхе хлеба и по большой соленой селедке. Это на время отвлекло меня от общения с товарищем по несчастью. Я был до ужаса голоден и сразу же набросился на еду. В моем представлении жирная вкусная селедка никак не укладывалась в понятие постной пищи, но видимо Турубанов счел такое нарушение поста мелким грехом, не заслуживающим внимания. Поскольку у тюремщиков не было, ни возможности, ни желания готовить горячую пищу для узников в экстремальных условиях.

После трапезы, нам принесли чай в железных кружках. Что удивительно — горячий. Значит, все-таки удалось где-то растопить печь, потому что и в камерах заметно потеплело. Чай был очень, очень кстати — после селедки меня одолела дикая жажда. К тому же я вспомнил, что в этой суматохе ничего не пил с самого утра.

—…Наверное ужасно жить пять лет с такой маской — поужинав, я снова переместился к решетке и теперь наблюдал, как Алексей аккуратно пьет чай, стараясь не задевать кружкой нижний край маски. Надо сказать, получалось у него это вполне ловко. Видно сказывалась многолетняя привычка.

— Семь раз я подавал прошения об… одним словом об облегчении режима содержания. И семь раз мне отказывали.

— Не по людски так издеваться над узниками самой строгой тюрьмы! Тут и так не сладко.

— Как вы изволили выразиться? — «маска» засмеялся — Не сладко?

— А вашу звезду — я понизил голос — инквизиторам вообще не удалось потушить?

Алексей долго молчал, потом, вздохнув, признался:

— Удалось. Но только на пару лет. Потом дар начал сам восстанавливаться, но я это скрываю от надзирателей и тем более от местного лекаря. Но это не трудно, поскольку этого горького пьяницу давно ничего не волнует, кроме бутылки. Павел Алексеевич, а у меня тоже личный вопрос. Как вы-то угодили сюда?

Пришлось кратко рассказать Алексею о недавнем восстании декабристов, в котором приняли участие Стоцкий и Южинский. Конечно, тут что-то могло отличаться, поэтому я был крайне скуп на детали. Вспоминая повешение, невольно потер шею. Все следы от веревки давно сошли, но иногда я просыпался ночью от фантомного удушья. Казнь явно оставила след в моей психике. Ну и предыдущая попытка суицида тоже.

Удивительно, но этот малознакомый человек вызывал у меня большое доверие. Даже при том, что каждый из нас хранил тайну о своей настоящей личности. Я почему-то чувствовал, что мог бы рассказать ему и о своем настоящем прошлом, и Алексей бы меня не выдал. Но, как и он, я считал, что моя чрезмерная откровенность может быть опасна для моего собеседника. А поэтому ограничился тем, что успел узнать от Южинского и Турубанова.

Я уже практически добрался в своем рассказе до того места, где жены декабристов подали прошение царю о том, чтобы сопровождать мужей в Сибирь, как в коридоре раздались встревоженные крики: — Вода!!

— Мерзавец…! — майор Турубанов осушил стакан вина — уже третий за вечер, и обхватил голову ладонями — Повезло же бедной России с новым царем…

О том, что у цесаревича Николая весьма своеобразные представления о совести и долге дворянина перед императорской фамилией, разговоры в армии ходили и раньше. Ни раз, и ни два, офицеры подавали прошения об отставке или переводе, отказываясь служить под началом царственного самодура. Прошедшим летом такое прошение подала сразу группа офицеров, и скандал тогда еле удалось замять. Одно недавнее присутствие царя на казни заговорщиков чего стоило! В Петрополе до сих пор горожане рассказывают шепотом, что Николай победно улыбался, наблюдая как из-под ног приговоренных выбивают скамью, и люди извиваются на виселице в предсмертных судорогах. И, вот теперь этот приказ…

Илья Сергеевич прикрыл глаза, и в голове тут же всплыло содержание депеши, доставленной час назад из столицы: «Оный приказ по прочтении сжечь в присутствии фельдъегеря. Всем узникам секретного этажа оставаться в своих казематах до особого распоряжения. Перевод в другие камеры запрещаю. Через два дня предоставить новый рапорт о положении дел в Секретном доме». Наверное, майору никогда теперь не забыть этих бездушных слов…

— Мстительная сволочь… Меня, боевого офицера, в палачи записал?!