Кого же из его агентов сумели выявить враги?

Мара не могла успокоиться.

Ее здоровье, подорванное действием ядовитого зелья, восстанавливалось слишком медленно - так она считала. Уже два месяца прошло, а она все еще была слишком слаба, чтобы отправиться в путешествие. Она хмуро разглядывала полосы солнечного света, падавшего на ковер в ее кабинете, и не могла справиться с досадой. Она должна быть в Священном Городе, чтобы присутствовать на собрании имперских советников - такие собрания устраивались дважды в год. На этот раз речь наверняка пойдет о том, что здоровье Фрасаи Тонмаргу, Верховного Главнокомандующего Империи, сильно пошатнулось. В уголках шептались, что он заметно дряхлеет. Слухи были безосновательны, но даже в лучшие годы властителя Тонмаргу, в бытность его предводителем клана, он держал бразды правления не слишком твердой рукой, пытаясь угодить различным партиям. Это тревожило Мару. В таких условиях, когда власть Фрасаи слабеет, а Имперский Канцлер - им был Камацу, отец Хокану - вынужден отражать бесконечные наскоки традиционалистов, угрожающие не только его собственному благополучию, но и благополучию его единомышленников, осеннее собрание Совета легко может стать ареной сражения.

Кровавые события тех дней, когда Игрой Совета заправлял Имперский Стратег, были еще слишком свежи в памяти.

Мара стукнула кулаком по письменному столу, невольно выдав накипающее раздражение, и поднялась на ноги, чтобы немного размяться. Из-за слабости она была вынуждена ходить опираясь на трость, и это бесило ее еще больше. Слуги, которые неотлучно находились -при ней, и даже мальчик-скороход, сидевший у дверей, отвернулись, чтобы не видеть выражение лица госпожи, откровенно свидетельствующее о ее чувствах.

Но сегодня она была слишком взвинчена, чтобы тратить силы на сохранение внешней невозмутимости. Варвар Кевин, окажись он сейчас поблизости, не упустил бы случая подразнить ее за это.

Воспоминание отозвалось в душе Мары острой болью. А ведь она думала, что эта рана давно зарубцевалась.

– Ох, проклятый насмешник, - процедила она сквозь зубы и энергично стукнула об пол тростью.

Со стороны двери донесся мягкий голос:

– Империя не развалится на куски только оттого, что ее прославленная Слуга недостаточно окрепла для появления в Совете.

Одетый в боевую тунику, пропотевшую насквозь после воинских учений, в кабинет вошел Хокану. Следы хромоты в его походке почти исчезли. Когда Мара в гневе обернулась к нему, он схватил ее за руки. Силы у нее не было никакой, ужасная худоба бросалась в глаза, и ему надо было соблюдать величайшую осторожность, чтобы не оставить синяков на ее запястьях. Но он стоял на своем и отступать не собирался:

– Госпожа моя, властитель Хоппара сумеет взять дело в свои руки и прекрасно с ним справится. И с Советом тоже не случится ничего страшного из-за твоего отсутствия.

Она метнула на него возмущенный взгляд и, несколько мгновений помедлив, потребовала:

– Перестань обращаться со мной так, будто я сделана из стекла. И ты, и я - мы оба знаем, что традиционалисты не откажутся от своих зловредных замыслов и не упустят возможность использовать собрание Совета для самых грязных интриг. Они там будут заключать сделки, выторговывать для себя какие-то преимущества, договариваться об условиях... и многие из тех, кто в иных обстоятельствах стал бы действовать с опаской, теперь обнаглеют именно из-за моего отсутствия!

Хокану улыбнулся, выпустил руку жены и, пригладив выбившуюся из ее прически прядь волос, закрепил ее нефритовой шпилькой там, где, по его мнению, она должна была находиться. Снова, уже в который раз, его пронзила боль от жалости к Маре, волосы которой лишились своего неповторимого блеска, а кожа - гладкости перламутра. За недели, проведенные на одре болезни, Мара утратила и свойственную ей прежде гибкость танцовщицы. Она выглядела изможденной, и даже Люджану не удавалось выманить ее для отдыха на воздух.

– Имперскую политику побоку, пичужка: я взял на себя смелость созвать твоих горничных. Тебе придется кое-кого принять.

– Ох, всеблагие боги! Парадный наряд?
– Гнев Мары быстро переплавился в досаду.
– Я же задохнусь! Чей же родитель, интересно, на этот раз явился, чтобы коснуться подола моего платья в надежде, что ему улыбнется счастье и он найдет приличных мужей для пятерых своих дочерей-дурнушек?

Хокану рассмеялся, обхватил ее обеими руками за талию и высоко поднял.

– Какие мы сегодня ехидные. А ты знаешь, что один купец подъезжал к Джайкену с предложением - продать твои поношенные платья, и предлагал за них солидную сумму в металле. Он хотел разрезать обноски на ленты и продавать как сувениры.

Мара оцепенела от оскорбления:

– Джайкен мне об этом ничего не сказал!

– И правильно сделал, - начал Хокану и тут же охнул: женщина, которую он обнимал, похожая на бестелесный призрак, основательно двинула его локтем под дых. Он переменил ее положение - так чтобы она не могла нечаянно удариться о рукоять его меча - и отважно продолжил свою речь:

– Он понимал, что ты прикажешь прогнать беднягу из поместья плетьми, и счел это не вполне уместным с точки зрения законов гостеприимства.